Поэзия диаспоры

Автор публикации
Григорий Оклендский ( Новая Зеландия )
№ 37 (1 )/ 2022

Жизнь изменилась

Григорий Оклендский живёт на стыке двух великих океанов. Живёт на стыке научно-технических проблем и поэзии. И, похоже, поэзия всё чаще захватывает его в свои сети. Мне довелось работать с ним над одной из его рукописей, мы нещадно спорили. Я добивался от него большего технического умения и менее «неряшливой» рифмы, стилистической точности. Он настаивал на своём праве сосредоточиться на содержании стихотворения, представляя себе читателя, для которого это тоже важно. И вот такой неожиданный поворот: я пришёл к выводу, что он прав, стремясь к житейской правде в стихотворной речи. И написал ему об этом. Но видимо, что-то запало в его отношение к поэтическому слову. И появились тексты, наполненные ярко аллитерированными строками, точными метафорами, музыкой стиха, чему я искренне рад

Д.Ч.

 

ЖИЗНЬ ИЗМЕНИЛАСЬ…

 

* * *

 

Жизнь изменилась настолько, что «нахрен» (да!) пишется слитно.

Инопришельцы довольны, простым мужикам обидно.

Слитно – подобно легато, оно растечётся закатом.

Хрены восстанут с рассветом и мощно извергнут стаккато!

 

Жизнь архаична настолько, что «на!хрен» стоит неизменно.

Гордо стоит, не склоняясь под грубым напором пены.

«Старая бука, а помнит глухие года былые!

В прошлом служила Хер-буквой…»

Какие же люди злые!

 

Жизнь камуфляжна настолько, что «на-хрен!» никто не слышит.

Кто-то крышует, другие с размахом живут под крышей.

Громко кричать бесполезно, лишь воздух глотнешь калёный.

Город по самые уши лежит под снегом, зачищенный поимённо.

 

 

      КУРСИВОМ…

 

Притихший город дышит осенью

И ненавязчиво красив...

Прощальный лист в прожилках проседи

Рисует в воздухе курсив.

 

И оплетает паутина

Воспоминаний кружева.

И не стыдится слёз мужчина,

Забыв нежнейшие слова.

 

А голова – давно седая,

К земле склонилась голова

И слушает, не умирая –

Пока жива.

 

 

     ТРЕВОЖНОЕ

 

Застывший город. Берег моря.

Ни дна, ни кораблей.

Собаки чуют запах горя,

Чураются людей.

 

Прохожих мало. Все по парам.

Как в связке. Связь прочна?

И омывает берег старый

Усталая волна.

 

Она касается лодыжек.

Вздохнув, уходит в ночь.

И глядя вслед, тревожно дышишь,

Стараясь превозмочь...

 

Часы идут, а время встало.

Безумье снов.

Нас будет много или мало

В конце концов?

 

 

     ОСЕННИЙ МЕСЯЦ МАРТ

 

Февраль – одарит жарким летом,

дождём, стекающим с листа,

блеснут волною эполеты

гусаров Южного Креста.

Бесстрашно прыгаешь с обрыва

и оставляешь за спиной

миллиарды лет Большого взрыва,

земной угрюмый непокой.

Нырнёшь в глубины океана,

где истин кладбище – на дне:

жизнь – незалеченная рана,

судьба – заложница обмана, 

природа – вечна, первозданна

и не подвластна Сатане.

 

...А завтра мартовские иды

весну ли, осень принесут 

на жадный жертвенник ковида,

верша незримо страшный суд.

 

 

ПРО ЭПОХУ

 

Ты понимаешь, славный имярек –

Иллюзии невыгодны эпохе.

Они как выдох на последнем вдохе.

Как старомодный водевильный грех.

Дотрахалась эпоха. Это факт!

До котиков щенячих! До бесплодья!

И где теперь былое благородье?

Мне жаль эпоху. Занавес. Антракт.

 

 

* * *

 

Выйду я однажды из себя

за границы ложного приличья.

Чтоб нести пургу до декабря,

чтоб метель затрепетала дичью.

 

Опустели улицы, мертвы

фонари, дороги, вездеходы.

Пешеходу хочется завыть,

в конуру нырнув от непогоды.

 

Птицы, одолевши полпути,

в спешке возвращаются обратно.

В облаках покоя не найти,

не простить осоловевших братьев.

 

Коченеет кормчий на посту.

Обжигаясь, капает крамола.

Служки шлют султану бересту.

Гоголем король летает голый.

 

 

     ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

 

Метелица, которая грядёт,

третирует Слона в посудной лавке.

Хромой Осёл по кличке «патриот»

на ёлку сел в предновогодней давке.

А Дед Мороз косит под старичка,

ему косяк недавно вышел боком.

Снегурочка сняла его с крючка,

пургою отметелила жестоко.

Безжалостное времечко, увы.

Поверженный Дедок сложил подарки

и отбыл, не поднявши головы,

туда, где жарко, нестерпимо жарко.

Ночные волки ищут днём с огнём

его неровный след на тротуаре.

Просвета не найти под фонарём –

лишь молнии залётные в ударе.

 

 

     ДЕРЕВО СЕДОЕ

 

В этом мире нет твоей любимой –

обрастают небылью слова.

И куда ни глянь, необозримо –

горькая, былинная трава.

Уродилась та трава высокой –

закрывает горы облаков.

Может там, на облачке далеком,

спряталась в перину нежных слов

млечная невеста неземная –

хрупкой бестелесностью светла?

А душа, как веточка родная,

к дереву седому приросла.

 

 

     ЗАКОН ПРИРОДЫ

 

Любовь – прелюдия разлуки.

Разлука – исповедь любви.

Её гони, её зови.

Уходят в прошлое подруги.

Дорогу освещают внуки.

Иди за ними. Се ля ви.

 

Чудесны юные побеги

прозрачной, хрупкой новизной,

умывшись утренней росой!

И ручейки, речушки, реки

раскрыли руки, чтоб навеки

наполниться живой водой.

 

Соцветий трепетные всходы

в обнимку учатся летать.

Не обратить мне время вспять

и не раздвинуть неба своды,

а исполнять закон природы –

детей от бурь оберегать.

 

 

     НОЧНЫЕ ФОНАРИ

 

Пишу вам оттуда, откуда видней

Отчаянье гордых ночных фонарей.

Горят вполнакала в сырой полутьме,

Готовясь к шальной полуснежной зиме.

В кромешные ночи, от дома вдали,

Стоят часовые уснувшей земли,

Стоят на краю, над застывшей рекой,

Кивая прохожим седой головой.

 

А тени прохожих кривым околотком

Уходят во тьму торопливой походкой.

И лишь фонарям одиноким не спится –

Хотели бы раз побывать заграницей

И ночь освещать на большом перекрёстке,

Признавшись себе в откровении хлёстком:

Не стыдно чужбину назвать «дом родной»,

Печальней стократ, если дома – чужой.

 

 

     ШАХМАТНОЕ

 

Старые потёртые шатры –

шахматной доски поля живые –

где горят высокие костры

и резвятся кони молодые.

 

Знать – слоны – бывают неверны,

но в бою храбры как офицеры!

Благородной поступью честны –

пешек не бросают под прицелом!

 

Пешки защищают Короля –

люд простецкий древний чтит обычай!

Их приносят в жертву не скорбя –

пехотинцев царского величия.

 

Я в гамбитах больше не силён.

Жертвую ладьёй, игру итожа.

Над шатром плывёт последний чёлн 

за три моря. Эндшпиль безнадёжен.

 

     

     ОКОЛОФУТБОЛЬНОЕ

 

Встающий со скамейки запасных

подобен гладиатору в беседке!

Трибуны рвут патрициев квасных

и требуют голов в футбольной сетке.

 

Газон зеленоглазый побледнел,

отвагою наполнено пространство,

атак кинжальных полный беспредел

неотвратим голокруженьем танца!

 

Вратарский «пятачок» – незримый спор

могучих, потных тел, ударов п'оддых.

А мяч летит «в девятку» до сих пор,

и бездыханным замирает воздух.

 

Все судьи в чёрных мантиях жрецов –

безмолвны, неподсудны и пристрастны.

Вершат судьбу, ведут подсчёт голов,

не оставляя побеждённым шанса.

 

Прожекторы поникли головой.

Табло погасло, опустив забрало.

Кто со щитом, тому и завтра в бой –

на остриё футбольного кинжала.

 

 

     БЕССЛАВНОЕ

 

Все слова растеряли отныне свои первозданные смыслы.

И в молчаньи глухом партизанской тропою ушли за кордон.

Никому не понятны… а дома не скучно, и дым коромыслом –

В автозаках тепло, на морозе бесславный лютует закон.

 

Жалко, мат запретили – не только бесцельно гулять по улицам.

И широкий намордник с успехом заменит все маски узкие.

Говорят, что готовят указ о запрете на солнце жмуриться.

Что осталось?! Да, вырвать язык! Заодно – и могучий, русский.

 

 

СЛАВЯНСКИЙ БАЗАР

 

вот хитрован усатый патриот

его ни честь ни совесть не берёт

вот кардинал умноженный на ноль

он знает явки знает и пароль

два старых беса втёмную рулят

их носит безутешная Земля

глаза Земли срываются с орбит

звезда с звездой уже не говорит

подлунный мир висит на волоске

опричный ряд скрывается в леске

кто с палицей кто в маске кто с рублём

пропитан воздух сирым сентябрём

попрятались семь гномов на Руси

осталась Белоснежка гой еси

упрямо белоленты раздаёт

бесстрашно презирает вертолёт

волков боится - смотрит им в глаза

народ привычно смотрит в небеса

славянский открывается базар

на волю собирается гроза

…под шквальный ветер дождик моросит –

рыдает согревает и кровит

 

 

      ИСКРЕННЕ ВАШ…

 

Почему-то с годами труднее услышать друг друга.

Как глухие упрямцы, мы внутрь обращаем свой взор.

И неясной тоской одиночество ходит по кругу,

вызывая к барьеру – на долгий мужской разговор.

 

Посреди обеспеченной, сытой, осмысленной жизни

не хватает порою пристрастных оценок друзей,

обжигающих взглядов, безумных любовных коллизий,

молодого задора, хороших живых новостей.

 

Привыкаешь к такому раскладу непросто, неловко.

Поредевший от времени список читаешь, скорбя.

Продолжаешь идти впереди, обходя остановки,

где забытых желаний трамвай поджидает тебя.