Обзор литературных журналов

Автор публикации
Юлия Шокол ( Австрия )
№ 37 (1 )/ 2022

Обзор публикаций поэтов диаспоры в зимних номерах литературных журналов

Мне хотелось бы начать весенний обзор литературных публикаций со стихов Алексея Цветкова, которые, помещённые в футуристическое будущее, своеобразную антиутопию, в то же время сильно и больно резонируют с нашим настоящим. Подборка, опубликованная в журнале «Знамя» (номер 1, 2022), называется «о бесконечности вселенной и мирах» и восходит к знаменитому одноименному трактату Джордано Бруно, возвестившего о бесконечности Вселенной и о существовании бесчисленных миров. В стихах Цветкова также множатся различные варианты реальностей, представленные и как детская игра, и как серьезная попытка переиграть ужасающую реальность, увидеть «в соседний свет пробитое окно». Но тональность созданных автором миров скорее негативна: «есть добрые миры но выпал злой». Стихи Алексея полны глубокого переживания несовершенства этого мира, какой-то вселенской неприкаянности и мотива изгнания. Кто мы такие, куда мы идём, и в чем виноваты те, «кто верил в борщ но попадает а ад», если всё напрасно и выхода нет.

Но не стоит забывать, что мы все родом из одной Вселенной, куда и вернёмся в своём post mortem.

 

* * *

когда приспело нам время валить оттуда

собирали утварь поджигали бумаги

звездолёт дрожал вся земля тряслась от гуда

мысль о дальней отчизне владела умами

 

перед стартом все в навигационном зале

за беспорочную службу каждому лавры

и велели исполнять что кому сказали

стволы зачехлены в морозилке кадавры

 

окситоцин зашкаливает дембель скоро

но батарея глаз из окрестного бора

эти глаза словно сносят с орбиты наземь

рушат небесный купол и вздымают снова

эти глаза прожигают броню как лазер

кожу зрачки обдирают с тебя живого

 

не сложилась наша дружба ужа и жабы

горек нам был их плод и злак их был нам странен

нынче у них вроде самое время жатвы

вот на экране видим выходит крестьянин

 

ни на что не похожий ни хрящей ни вен там

в чёрном балахоне безумным солнцем залит

всё стоит с сельскохозяйственным инструментом

и пустые орбиты слепо в небо пялит

 

Также в журнале «Знамя» (номер 3, 2022) вышла подборка поэзии Павла Грушко. Эти стихи шутливы и легки, но в то же время совершенно не кажутся игровыми – они полны слепого детского доверия миру и слову, которое и порождает истинное понимание вещей «Если и вправду было Слово вначале, – / оно слетело с младенческих уст». Приведённое ниже стихотворение похоже на быструю перемотку кадров киноленты, показывающей жизнь лирического героя в ретроспективе, словно загадочную историю Бенджамина Баттона. В конце круг замыкается, но не заканчивается, а выходит на новый виток, к жизнеутверждающей высоте, к утверждению непрерывной жизни: «И мне звонит по скайпу внучка Настя».

 

А ещё помню

 

Однажды вдруг я просыпаюсь рано.

Мне 20 лет. Я весь сплошная рана…

Евгений Резниченко

 

А мне неполных 82,

и всё ещё – слова, слова, слова,

и флейта Гамлета для тех, кто втуне

кота в мешке продать мне норовят.

Я презираю их, но очень рад

задумчивым Офелиям в июне.

 

А помню: в 46 была весна,

и вдруг навстречу мне идёт она!

С моей Марией (от второго брака)

Кирилла мы произвели на свет.

Но сын наш не в отца, он не поэт,

и это замечательно, однако.

 

А в 32 в Гаване был момент,

когда Фидель, карибский инсургент,

спросил: «Ты кто?», ответил я: «Совьйтико!».

Он сунул мне сигару «Партагас»,

сигару эту, типа вырви глаз,

курил я, задыхаясь, до рассветика.

 

Когда мне минуло 17 лет,

я поступил в Иняз, – чернявый шкет,

тут помер Сталин, папа всех народов,

но иудейский он любил не весь,

врачей-убийц надумал он известь

и умер в окружении уродов.

 

А в 9, помню, началась война:

прожектора, аэростаты на

ночном московском небе, голод дикий, –

я помню вкус турнепса и жмыха,

мы ели шелуху и потроха,

но обошлось, и праздник был великий.

 

Когда мне было 6, один нарком,

с ушастой головой под козырьком,

угробил полстраны и дядю Колю –

соседа из квартиры сорок пять,

он добрый был, за что его-то, глядь!

О нём всегда я вспоминаю с болью.

 

Что было при рождении моём,

В 0 целых лет моих, однажды днём,

я знаю мало: мама-одесситка

меня в родной Одессе родила.

Жизнь ни темна была и ни светла,

и пронеслась невероятно прытко.

 

А ДО рожденья, помню, толчея

желающих родиться, с ними я,

жду не дождусь несбыточного счастья…

И вот мне скоро 82,

и всё слова, слова, слова, слова.

И мне звонит по скайпу внучка Настя.

 

Стихотворение Елены Данченко, опубликованное в журнале «Урал» (номер 1, 2022), начинается с прекрасного звукового столкновения «докембрий декабря» – и эта уплотнённость смысловых пластов создаёт как будто пчелиный гудение вокруг дальнейших строк. Точность поэтического языка Елены почти афористична: «Возможно, ты отец, но родина не мать, / не мачеха, а так, невнятная чужбина». Мир Елены ярко возносится над смертью и страданием, он абсолютно витален, даже триумфален в своей жизнерадостности, поэту нужно лишь «Чтоб солнце днем сияло, звезды – ночью». В поэзии Елены Данченко сохраняется удивительно тёплый взгляд на окружающее, позволяющий подмечать скрытое, помогающий оставаться «всей веткой-царапкой, её коготком, / смеющейся праздничной ношею».

 

Декабрь

 

Докембрий декабря, ты дока, по всему,

в рябиновой сурьме, в их бусах лихолетья.

И в проблесках судьбы; в холщовую суму

укладываешь в ряд последние лохмотья.

Мне игрища твои уже не по плечу –

я вмерзла в толщу льда и там окаменела.

Мне снится, будто я в апреле, я лечу

не птицей, не лягушкой – веточкой омелы…

Как с торгашами я устала воевать!

Где нету духа, там – ни родины, ни сына.

Возможно, ты отец, но родина не мать,

не мачеха, а так, невнятная чужбина.

Докембрий декабря, я так его леплю,

единственного, так, как хоровод снежинок

холодный лепит снег, и я его люблю,

спасая от беды, страхуя от ошибок.

 

Стихи Натальи Белоедовой, вышедшие в журнале «Урал» (номер 3, 2022), кажется, постоянно пытаются убежать от реальности, выскользнуть из человеческой кожи. Всё в них как будто избегает человеческого бытования, в то время как сам человек вынужден существовать по соседству с чем-то неопознанным и даже опасным. Люди отчаянно нуждается друг в друге «щебет и лепет людей в работе / когда закончите, пожалуйста, не уходите», но обречены на одиночество среди своего же вида. И пожить прекрасной бездумной жизнью в шкуре кота порой помогает понять меру любви и привязанности: «Каково это – так любить? / Каково это – так охотиться? / Так/ждать?». Стихам Натальи присуще острое и трагическое восприятие мира, но сквозь него просвечивает густая полнота и ясность жизни.

 

* * *

 

Иногда полезно побыть

В шкуре кота.

Кричать истошно

Томными вечерами,

Охотиться за ногами,

Гуляющими

Туда-сюда.

Под утро прижиматься телом,

Наваливаться всем весом,

Хрупким и маленьким весом,

Греющим, тёплым весом.

Ждать «господ» пробуждения,

Ждать «господ» возвращения.

Мячик, мячик,

Где же мой быстрый мячик?

Каково это – так любить?

Каково это – так охотиться?

Так

     ждать?

 

В журнале «Новая Юность» (номер 1, 2022) вышла любопытная подборка Юлия Хоменко. В стихотворении «Перед рассветом» утро начинается как черновой набросок и разыгрывается как соната, с её тысячами оттенков тишины. Эта воспетая тишина не менее гениальна, чем остальной звучащий мир, остающийся за скобками. Лирический герой вслушивается в окружающий мир, «как умел это делать/ оглохший Бетховен», его взгляд блуждает, выхватывает фрагменты предметов и событий этого утра, но ни на чём подолгу не останавливается. Всё же главной в этом видеоряде остаётся не картинка, но музыка – и даже, когда её не слышно, «музыка звучит / везде и всегда».

.

ПЕРЕД РАССВЕТОМ

 

П. Климову

первые

черновые очертания дома напротив

в незашторенном звездном окне

 

*

музыка звучит

везде и всегда

 

просто ее не слышно

за шумом и тишиной

 

нужно ее выслушивать

точно фонендоскопом

 

как умел это делать

оглохший Бетховен

 

*

нашарить тапки и в туалет

сквозь падающие декорации недосмотренного

одноактного сна

 

*

говорят у Бетховена уши

были просто забиты серой

 

их бы прочистить

у хорошего отоларинголога

 

чтобы не было драматизма

его поздних сонат и квартетов

 

*

за дверью

на лестничной клетке

квалифицированные шорохи вора

заканчивающего ночную смену

 

*

то дубасил по клавишам

чуть не лопались струны

 

то едва их касался

не извлекая ни звука

 

ультрафорте и инфрапиано

глухого Бетховена

 

*

чего только не приснится

в ночь после выпитого

коньяка с соседом по поводу

совместно отремонтированного

сливного бачка

 

 

***

зимой

прутья стальной арматуры

не теряют надежды одеться листвой по весне

 

 

***

шаткое

взволнованное граффити

«Эвелина останемся друзьями»

и рядом спокойное

«нет»

 

Стихи Игоря Иртеньева, опубликованные в журнале «Новая Юность» (номер 1, 2022), говоря о родине, иронично и горько припечатывают: «Которая на то и мать, / Чтоб с нас последнее снимать». Автор едко высмеивает не только милитаристическую горячку, но и скальпельно-острым взглядом подмечает прочие социальные несовершенства, равнодушие и пассивность: «Вредных привычек, короче, нет, / Живу согласно календарю, / Только вот в одну точку смотрю / Последние десять лет». Выживание в эпохе несправедливости, посреди империй зла требует сохранения не только ясности разума, но и умения смеяться, подшучивать над собой. Потому что смех и самоирония – самое опасное и безжалостное оружие. «Боюсь, не вспомнить, помню, что бухали, / И этот факт в итоге нас и спас».

 

* * *

Бросали жители жилища

И срочно прятались в леса,

Когда наш полк входил в Мытищи,

Раз в десять лет на полчаса

 

Под марш «Прощание славянки»

Бизе в трактовке Щедрина,

Устав от беспробудной пьянки,

В строю кемаря с бодуна.

 

Но знамя наше полковое,

Искусно сложенное вдвое,

Наш знаменосец полковой

Нес высоко над головой.

 

Мы пленных в принципе не брали,

Но если приходилось брать,

Сперва погоны с них срывали,

Чтоб не мешали на рояле

Им польку-бабочку играть.

 

Полковник наш, рожденный хватом

От неизвестного отца,

Что крупным был остеопатом,

Вдрызг разбивал галантным матом

Уездных барышень сердца.

 

…Да, были люди в наше время,

Как Лермонтов писал М.Ю.

Не то, что нынешнее племя –

Любили родину свою,

Которая на то и мать,

Чтоб с нас последнее снимать.

 

В журнале «Знамя» (номер 1, 2022) вышла, не побоюсь этого слова – абсолютно гениальная подборка Владимира Гандельсмана. Память культуры связывает времена. Сошедшие с книжных полок, мы все застыли в больших нарративах, словно насекомые в янтаре. Проговаривание имён (Пушкин, Шекспир, Бальзак…) похоже на любовное касание пальцами корешков книг, это то, что нас ещё держит на этом свете и помогает оставаться людьми. Этим стихам присуща виртуозная акробатика смыслов: «(отец Гориό – я воздену руки в своей норе / и вскричу: «горе, о!», широчайший культурных диапазон. И вот лёгкий сдвиг – и обложки книг обращаются в лица, становясь одним лицом невыносимого страдания, лицом безвозвратно и навсегда ушедших. «И родной голос печали / услышал: «Ты хочешь повторных моих/страданий? Не воскрешай».

 

Пόлки

 

Синий десятитомник, одна заря

в нём сменяет другую, и ночь лучиста,

утром в отчий

дом вернёшься, благодаря

Александра, – он до стихов охоч и

бегло с листа играет, легко и чисто.

 

Чёрный с красной полоской Шекспир

под редакцией Аникста, летний

эльфы, феи, эфир –

на пуантах балетный

сон, и небо, которым лицо умоем, –

оникс с розоватым прослоем.

 

Кто там дальше – не разберу,

кто на третьей слева теснится полке,

кто-то серый вступил в игру

и незваный, откуда

крик осла, и вазы летят осколки,

и скандал творится, и чахнет чудо.

 

Человеческая комедия Онор,

бежевые обложки

(отец Гориό

я воздену руки в своей норе 

и вскричу: «горе, о!

где ты, дочь?» – удаляющиеся дрожки…)

 

Никаких обложек видение,

краткой боли растение.

Пόлки книжные заросли́

фотографиями тех, кто отчий

дом покинул или исчез с лица земли,

и землистым стало лицо белой ночи.

 

Я сказал: ночь, верну слепоглухонемых,

не стращай…

И родной голос печали

услышал: «Ты хочешь повторных моих

страданий? Не воскрешай». –

И тогда опять рассвело, как в начале.

 

Мария Галина, чью замечательную подборку можно прочесть в журнале «Волга» (номер 3, 2022), умеет мастерски умещать сюжет целого романа в одном небольшом стихотворении. Опрокинутые в будущее, миры этих стихов повторяют прошлое, а то и происходят в нём – состоящие из обломков древних культур и постсоветского наследия. Стихотворения «Из записок Гийома де Боплана» конструируют псевдоисторическую реальность, подражая описаниям Украины, созданными известным французским военным инженером и картографом Гийомом Левассером де Бопланом. Апеллируя к реализму и достоверности, эти стихи практически достигают уровня библейского обобщения: «знающие говорят, у них на крыльях/ халдейскими буквами написано «Божья кара».

 

Из записок Гийома Де Боплана

 

Она приходит с юго-востока, с пустых соленых

равнин, над которыми дрожит раскаленный воздух,

сначала

небольшие разведывательные отряды,

потом сплошные тяжелые тучи, выпадающие на землю серым снегом,

набивается в горницы, коморы и подклети,

в постель, в миску с едой, каждый кусок

приходится очищать от нее, отправляя в рот.

свиньи, пожирая ее, жиреют, но местные

брезгуют мясом, взращенным на этой напасти,

живым ковром покрывает землю, лошади вязнут по бабки,

шарахаются, хрипят, раздувают ноздри,

колеса давят ее с отвратительным хрустом, нестерпимая вонь, приходилось

дышать через платок, нос и рот заматывать шарфом

посредством хвостов заостренных

они сверлят в земле многочисленные отверстия,

откладывают туда яйца

числом до трехсот, морозы не страшны их потомству

выбираясь наружу, бродят

потерянно, тычутся туда-сюда, пока не окрепнут,

пока северо-западный ветер

не снесет их на погибель в Черное море.

знающие говорят, у них на крыльях

халдейскими буквами написано «Божья кара».

Говорят они тоже не по-нашему, но знающие разбирают.

Ссылаюсь на тех, кто мне это рассказывал и владеет несколькими языками.

 

Опубликованная в журнале «Интерпоэзия» (номер 1, 2022), подборка Марины Эскиной объединена под названием «Чтение». Непрерывная нить культуры, переданная в печатном слове, и является той соломинкой, за которую держится человеческий род. Она является тем «кругом спасительным» для прежнего спокойного мира, где происходящие события имели смысл. И последнее «чтение» кажется действительно последним перед экзистенциальными угрозами миру. Марина Эскина ставит литературу как спасение перед страхом разьединения и распада культуры, как водораздел в вечной дихотомии «свой – чужой»: «Чтение было оберегом, чуждого отторжением/Продолжением зимнего ритуала».

 

ПОСЛЕДНЕЕ ЧТЕНИЕ

 

Г.А.Ш.

 

И паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде.

Ф. Тютчев

 

Почитаем-ка сегодня Тютчева,

Ничего мне не придумать лучшего,

Чем стихи об осени читать,

Сразу вижу проблеск понимания,

Вместе мы проходим испытание,

И кому здесь повезло, как знать?

 

Я бросаю этот круг спасительный,

В глубину, где память о родителях

Тонет, о друзьях, учителях,

В ней тону и я, когда, не узнана,

Взгляд ловлю, искусно и искусственно

О делах справляюсь, o болях.

 

Но когда silentium ответит мне –

А душа сквозь это, точно свет в окне –

Я читаю, чтобы не погас

Тонкий волос паутины тютчевской,

Он сейчас – замена лучшей участи –

Только и соединяет нас.

 

В журнале «Интерпоэзия» (номер 1, 2022) также вышла подборка Натальи Резник «Бесполётная реальность». Эти стихи прямы, честны и (само-)ироничны: «Солидная дама в пуховом берете / Стоит интересов российских на страже», и затрагивают темы родины и эмиграции. Сюжет выбранного стихотворения сближается с детской поэзией и, в конце концов, звучит как мощный пацифистский призыв беречь «Свою реальность бесполётную – / Свое пожизненное счастье». Соглашаясь с автором, только скажу: пускай нам никогда не понадобятся наши истребители и бомбы, пускай нам и дальше кажутся фантасмагорией огни аэропорта.

 

* * *

Стоит в музее авиации

Покрытый пылью истребитель.

Не проникают инновации

В его спокойную обитель.

 

Его, смеясь, фотографируют

На сайт музейного портала

И мелким шрифтом констатируют,

Что это чучело летало.

 

Он сам привык за век бездумности

Аэропланом называться,

Но удивляется, что в юности

Умел от пола отрываться.

 

Полны блистательной историей

Его музейные хоромы.

Но кажутся фантасмагорией

Огни полос аэродрома.

. . .

 

Приветствуй с гордостью холодною,

Пока не разберут на части,

Свою реальность бесполётную –

Свое пожизненное счастье.

 

Прекрасные мелодичные стихи Сергея Пагына можно прочесть в журнале «Дружба Народов» (номер 2, 2022). В приведённом ниже стихотворении умирание сопровождается потерей привычных смыслов, развеществлением до голой формы. Человек вкладывает смысл в слова, чтобы сохранить привычный мир. И лишь пока он может говорить о том, что любит «обо всём, чем и светел, / и жив человек» – он остаётся жив, противостоя забвению и тьме. Мир Сергея Пагына словно показан черед макросъемку – внимательный взгляд автора видит частное и абстрактное, вещное и божественное одновременно и соединяет их воедино.

 

* * *

Человека выносят ногами вперёд…

Перед ним лишь земля и пустой небосвод.

А за ним нараспашку щербатая дверь.

Занавеска, обретшая ветер, теперь

может мягко взлететь и бесшумно вздохнуть.

Могут вещи, утратив привычную суть,

только формы и тени оставив свои

на руинах раденья, вниманья, любви,

стать словами

и слиться в чудесную речь

о зиме и огне, прогревающем печь,

о тепле молока и пасхальных дарах,

о бескрайних ночах, пробуждающих страх,

и о сорной траве, опрокинутой в снег, –

обо всём, чем и светел,

и жив человек.

 

В журнале «Нева» (номер 1, 2022) вышла интересная подборка Анны Кочарян. Поэт погружается в контекст греческих мифов и библейских рассказов, но разбавляет присущую историям эпичность более личным и интимным. В приведенном ниже стихотворении перспектива меняется, и события «Одиссеи» Гомера показано глазами пса, преданно ждущего своего хозяина. Мне нравится исповедальная душевность интонаций поэзии Анны, её яркая эмоциональная окрашенность и философичность. Лирическая героиня последнего стихотворения задает вопросы, которые нас больше всего интересует и на которые нам никто не даст ответов. Но главное здесь не найти ответы – но найти опору в божественном, обратиться к смыслу жизни и смерти и понять, что последней нет, а есть только бесконечный круг преображений: «жизнь игра, в жизни нет чудес. / но и смерти, по сути. смерти ведь тоже нет».

 

* * *

Мой добрый хозяин, в доме твоем смешалось

все, и мне одному не справиться с этим домом,

приходи и владей, не нужно дарить чужому

и то малое, что еще у тебя осталось.

Мой добрый хозяин, до нас долетают вести,

будто ты одолел Аякса и греки разбили Трою,

для меня ты всегда был героем,

самым большим героем,

и я тебя жду, мой хозяин,

на том же месте.

Твоя Пенелопа стала опять невестой,

вышивает полотна из шерсти и тонкого хлопка.

Я не знаю, хозяин, ждет ли тебя Пенелопа,

но я тебя жду, мой хозяин,

на том же месте.

Телемах твой подрос, вымахал, стал мужчиной

(солнце греет мне шкуру, но холод пробрался в кости),

я уже не рычу, когда ночью приходят гости

распивать в твоем доме мед, молоко и вина.

Во мне не осталось гнева для верной мести:

пока ты пропадал, я ослеп и оглох,

обезумел.

Мой добрый хозяин, но я еще жив, я не умер,

и я тебя жду, мой хозяин,

на том же месте.

Мне мерещится, что не двадцать прошло, а двести

лет, от тоски и сна у меня тяжелеют веки.

За все это время я, кажется, стал человеком,

пока ждал тебя, мой хозяин,

на том же месте.

Ты мне снишься, хозяин, лихие заводишь песни,

теребишь за холку – я молод, готов к охоте.

Возвращайся, хозяин, домой, если жив,

если хочешь,

я тебя буду ждать, мой хозяин,

на том же месте.

 

Очарование стихов Евгения Чигрина, опубликованных в журнале «Звезда» (номер 2, 2022), трудно разложить по полочкам – всё в них дышит подлинностью жизни. Классически выстроенные, говорящие с нами на одном культурном языке, эти стихи прицельно точны в своих высказываниях: «Закрыть на ключик прошлое, забыть / Хотелось бы, но „бы“ мешает». Присущая поэзии Чигрина лиричность дополняется хлёсткостью формулировок и неожиданностью образов, парадоксальностью мысли: «Филин и смертный над лесом зависли / В красном потоке вечерней зари / Необъяснимой летающей жизни». Это стихи-мистификация, стихи-скольжение по кромке реальности, блуждающие между вымыслом и гротеском, между кошмаром и бессонницей. «Глаза закроешь – и блуждаешь где: / Под кремовой звездой, под голубою? / Как будто направляешься туда, / Где катафалки мертвецов хоронят».

 

* * *

…Какой скелет из шкафа ни возьми –

Проснется стыд и рассмеется демон

Второго «я», хоть с рук его корми

Окрошкой летней, булочками с джемом,

Чтоб рот закрыл на демонский замок.

Он морщится и скалится аидом.

За окнами привычный двор промок,

Два существа под зонтиком раскрытым…

Скелет в шкафу глумящийся кретин.

Таких скелетов накопилось много,

Вот вывалился серый господин,

Хрустя костями, поминая Бога,

Но – дохлый номер. Да и нечем крыть.

Стучится дождь. Дрова горят в камине.

Закрыть на ключик прошлое, забыть

Хотелось бы, но «бы» мешает. В мире

Чужую жизнь приносят на хвосте

Сороки по ТВ в дурацких шоу.

Глаза закроешь – и блуждаешь где:

Под кремовой звездой, под голубою?

Как будто направляешься туда,

Где катафалки мертвецов хоронят,

Шопеном продувают города,

А траурные ветры елки клонят…

И шкаф скелетов словно бы в утиль

Под утро превращается. Кошмары

Не черт, не ангел обращают в пыль,

А кто-то третий – пасмурный и старый.

 

Стихи Евгения Волкова можно прочесть в журнале «Дети Ра» (номер 1, 2022). Поэзия Евгения построена на парадоксальном столкновении смыслов, которые порой полностью переворачивают смысл написанного, «занималась над миром заря – / занималась/бог знает чем» и порождает новые неординарные связи: «я брожу в густопсовой толпе / и ищу одиноких людей», или «изгой изгей и тень отца лаэрта / и друг степей масон». Здесь надо всем главенствует звук – и смысл порой наслаивается на него, а порой дробится, распадается на хлебные крошки – зависимо от того, какого эффекта добивается автор: «хох лома ты моя сувенир / для хороших и добрых людей…».

 

* * *

занималась над миром заря –

 

занималась

 

бог знает чем

 

я смотрел в темноту ноября

и в бездонное чрево ночей

 

не измерит тоски эхолот –

 

не положено ночи межи

 

и стекло запотевшее лжет

что я жив или пробую жить

 

я под робой живу сам не свой –

 

я не свой я наверное ваш

 

я луну умножаю на вой

и слова опускаю в фиксаж

 

конь сервирован конь на столе –

 

и синь оптики всё голубей

 

я брожу в густопсовой толпе

и ищу одиноких людей

 

я ищу одинокую плоть –

 

я ищу пустотелую клеть

 

где бы мог поселиться и петь

и скормить птице хлеба ломоть

 

я в числе приглашенных на пир –

 

жду кебаб или просто люлей

 

хох лома ты моя сувенир

для хороших и добрых людей…

 

Литература и язык – последние рубежи культуры. Не удивительно, что в тяжёлые времена поэты обращаются к традиции, к печатному слову в поисках ориентира, в поисках утешения. Ах, если бы у нас была в запасе пара-тройка иных реальностей, где можно было бы выбрать ту, где только солнце, и мир, и целые полки любимых книг, которые вырастили нас достойными людьми.