Геннадий Кацов. Поэты эпохи постмодернизма. – Друкарський двір Олега Федорова, Киев, 2026. – В двух томах (т. I – 392 с., т. II – 408 с.).
Говорят, что сегодня поэтов больше, чем читателей. Шутка старая, но в ней есть и доля правды: поэтических книг и публикаций столько, что без проводника легко заблудиться. Рубрика «Творческий портрет» в «Эмигрантской лире» (далее – ЭЛ) задумывалась такой нитью Ариадны – чтобы не потеряться в многообразии голосов.
На протяжении вот уже 13 лет материалы этой рубрики выходят регулярно и без перерывов. Первым её редактором была поэт и переводчик Галина Погожева (Франция), затем в 2017 г. редакторскую эстафету принял поэт, эссеист и журналист из США Геннадий Кацов. Довольно быстро стало понятно, что это не просто «продолжение рубрики», а её развитие. Благодаря своей эрудиции и поэтическому чутью, Кацов сделал «Творческий портрет» незаменимым местом для знакомства с заметными представителями современной поэзии, пишущими по-русски. Причём речь идёт о поэтах, живущих и в России, и за её пределами. Это неслучайно: несмотря на противоречивость эпохи, наш журнал по-прежнему сводит воедино русскоязычную поэзию по обе стороны границы – поэзию метрополии и диаспоры.
Двухтомник эссе «Поэты эпохи постмодернизма», куда вошли 37 эссе о русскоязычных поэтах последней четверти ХХ века – первой четверти ХХI века, вышел в феврале 2026 г. в литературной серии «Библиотека Крещатика» (Германия) и выпущен киевским издательством «Друкарський двір Олега Федорова».
Автор, редактор сразу двух отделов ЭЛ (с 2023 г. Геннадий Кацов ведёт также рубрику «Поэзия диаспоры»), в своём вводном слове благодарит за предложение курировать «Творческий портрет» и пишет: «Без этого предложения значительная часть представленных здесь текстов вряд ли когда‐либо была бы написана». Почти все эссе, вошедшие в двухтомник, впервые появились в ЭЛ. Исключения – тексты об Александре Кабанове и Иване Елагине, а также статья «По ободку разомкнутого циферблата…» о двуязычной серии «Русское слово без границ / Russian Word Without Borders».
Как устроена книга. Двухтомник «Поэты эпохи постмодернизма» выстроен по годам (2017–2025), без тематических рубрик и иерархий. Он включает в себя 37 текстов о поэтах-современниках и современной поэзии (всего – 800 страниц текста). Почти все эссе (кроме двух – об Иосифе Бродском и Вагриче Бахчаняне) написаны при жизни их героев. Повторюсь: как российских, так и поэтов-эмигрантов – тех, кого литературный критик Ольга Балла-Гертман в предисловии называет представителями «литературы русского культурного круга».
Книга выросла из журнальных публикаций – отдельных эссе. В книжном виде эти журнальные тексты складываются в цельную картину. Это не просто серия портретов, а книга, в которой поэтическое время проступает довольно осязаемо. Время, увиденное изнутри. «Постмодернизм» и «русское необарокко» у Кацова – не термины и не классификация, а просто удобные указатели живых голосов и судеб.
Само название книги – «Поэты эпохи постмодернизма» – легко принять за заявку на панорамное описание временного периода. Но тут важно уточнить: двухтомник устроен иначе. Он не претендует на «полную картину эпохи». Это книга поэта и эссеиста, а не литературоведа-систематизатора. В книге доминирует хронология, а не разбор поэтических стилей. Автор выбирает героев по своим предпочтениям, не для того, чтобы «подогнать» их под теорию. Мы продвигаемся вместе с ним по времени, а не листаем перечень имён и течений.
Кацова интересует не столько формальное «качество текста», сколько голос поэта и его человеческая позиция в эпохе. Этим объясняется естественное соседство в книге очень разных фигур и масштабов – от «канонических» имён до поэтов менее известных, но значимых в конкретном литературном контексте. Перед нами – живая хроника постсоветской поэзии как внутри России, так и за её пределами. Но это хроника, воссозданная не по документам, а зачастую по памяти – чтения, совместные поэтические выступления, переписки, дружбы. Некоторые эссе балансируют между эссеистикой и мемуарной литературой. Это не справочник и не учебник, а большой авторский комментарий к прочитанному и прожитому. Автор честен именно потому, что не прячется за «объективной» маской.
Кацов явно пишет о тех, кто ему интересен, близок и важен. Но при этом эссе не превращаются в панегирики. Автор позволяет себе и дистанцию, и иронию, и мягкую корректировку сложившихся репутаций. Всё это сопровождается свободной, умной – но без навязчивости – аргументацией автора.
Даже беглого чтения хватает, чтобы почувствовать – книга написана не со стороны, а изнутри времени. Возможно, это самая сильная сторона сборника.
Формально перед нами два тома, но по архитектуре это одна книга, разбитая на две части просто по объёму, а не по концепции. Здесь нет тематического деления («школы», «направления», «поколения»), нет и иерархии «главных» и «второстепенных» поэтов. Нет движения «к итогу», нет финального синтеза, нет заключительной главы с выводами. Ключевой принцип – время написания эссе. Получается не «история русской поэзии», а история того, как её видит и слышит автор – современник эпохи постмодернизма, поэт Геннадий Кацов.
Чем отличаются эссе друг от друга? Формально тексты сравнимы: схожий объём, свободная композиция, узнаваемая интонация. В этом смысле книга производит впечатление цельного труда. Но при внимательном чтении видно, что внутри этого единого стиля встречаются разные типы эссе – иногда тексты отличаются не темой, а тем, зачем они написаны.
В основе – классический портретный формат. Это логично: большинство текстов писалось для журнальной рубрики «Творческий портрет» (название, кстати, предложил Даниил Чкония). Это практически обязательный формат для журнала и, как следствие, для сборника. Все эссе можно читать отдельно, с любой части книги – они совершенно автономны, а взятые вместе образуют яркую галерею голосов. В портретных эссе проступает, конечно, и биография, но она не довлеет над изложением, а присутствует вспомогательным фоном.
Несколько эссе можно назвать эссе-откликами, или репликами. Повод у них всегда вполне конкретный – выход книги, публикация, литературное событие либо юбилей поэта. Наглядные примеры – эссе о выходе сборника Дмитрия Бобышева «Чувство огромности» (написанное как реакция на конкретную книгу) и эссе о Вадиме Жуке, которое звучит как живой отклик на недавние публикации поэта.
В эссе о поэтике и литературном контексте фокус смещён с личности поэта на особенности его письма или на литературную ситуацию. В таких текстах выбранный автор становится отправной точкой для разговора о поэтике. Например, эссе об Андрее Монастырском – это разговор не столько о личности поэта, сколько о границах концептуализма и поэтического жеста. Николай Байтов послужил поводом для разговора о поэтике игры, логики и сбоя как метода письма, Михаил Гронас – о поэзии как эксперименте с формой и мышлением. В таких работах Кацов чаще обращается к теоретическому анализу. К этому же разряду можно отнести эссе о Саше Соколове, Л. Рубинштейне, Б. Кенжееве, А. Глазовой, А. Ерёменко.
Особняком стоят тексты с ярко выраженным этическим фокусом – прежде всего эссе о Борисе Херсонском, Сергее Гандлевском, Олеге Чухонцеве, Ольге Седаковой и Владимире Гандельсмане. В них поэзия осмысляется как форма внутренней дисциплины, самопроверки и ответственности.
Есть и уникальный для книги тип – портреты культурной функции. Самый яркий пример – эссе о Дмитрии Кузьмине, где он показан не только как автор, но и как организатор литературной среды.
Некоторые эссе, в которых обсуждаются дискуссионные понятия – концептуализм, метареализм, необарокко и т.д., – можно назвать полемическими. Как правило, полемика Кацова направлена не на людей, а на привычные клише. Автор сопротивляется сведению сложных фигур к удобным эмблемам: «концептуалист», «скандалист» или «публицист». В качестве примера можно привести текст о Вагриче Бахчаняне, где автор отстаивает поэта не как анекдотическую фигуру концептуализма, а как серьёзного художника слова и мышления. К этой же линии относятся эссе о Лимонове и Быкове.
Некоторые эссе, написанные автором при жизни их героев, воспринимаются теперь, после их ухода, как эссе с прощальной нотой. В хронологическом плане это более ранние эссе из первого тома – об Андрее Битове, Викторе Сосноре, Эдуарде Лимонове, Бахыте Кенжееве, Александре Ерёменко, Льве Рубинштейне, а также одно более новое эссе из второго тома – о Вадиме Жуке.
Четыре эссе из второго тома – об Иване Елагине, Игоре Чиннове, Юрии Иваске и Николае Моршене входят в группу историко-эмигрантских портретов. Эти тексты не объединены общей оценкой или ностальгическим жестом. Эмиграция в них не романтизируется и не героизируется – она рассматривается как одно из условий, в которых поэзия вынуждена искать собственные формы выживания.
Все эти разновидности держатся на сквозном принципе: свидетельство важнее нейтральности. Кацов пишет не «о литературе вообще», а о той её части, где он был читателем, собеседником, участником. Отсюда и единый тон – даже у текстов с разными конкретными задачами.
Об авторском методе. Геннадий Кацов нигде явно не формулирует и не комментирует свою методику, но она хорошо видна из его текстов.
Первичный критерий для него – интонация, а не биография. Это особенно заметно в ранних эссе первого тома. Автор почти никогда не начинает с биографической справки «родился – учился – печатался». Ему важнее показать, как звучит поэт и какое мироощущение стоит за его творчеством. Именно это делает поэта узнаваемым на слух, а вовсе не его регалии, о которых можно узнать и в Википедии. Так, эссе о Сергее Гандлевском начинается с прямого тезиса о первичности интонации – «лёгкости и естественной достоверности», которая для Кацова является главным критерием поэзии. Биографический и исторический контекст появляются лишь постольку, поскольку они помогают «услышать» уникальный голос поэта.
Кацов последовательно придерживается принципа одной доминанты вместо «тотального анализа». Он почти никогда не пытается охватить всё творчество автора целиком, а выбирает одну главную идею, одну опорную характеристику – интонационную, этическую, поэтическую, и проверяет её на материале текста и судьбы. Этот метод – поиск ключа к пониманию поэта – оказывается эффективным. Вместо множества не всегда нужных подробностей на выходе получается сфокусированная работа, в которой всё вторичное отброшено.
Например, в эссе о Лимонове это мотив «святого юродства», который, по Кацову, объясняет и раннюю поэтику, и человеческую драму поэта. В эссе о Чейгине акцент сделан не на само творчество или личность автора, а на описание его «трансцендентности» и того, что читателю с ней делать. Эссе о Дмитрии Бобышеве начинается не с ключевых дат и не с круга общения, а с формулы «огромность» – как смыслообразующей доминанты всей творческой биографии поэта. При этом это не метафора, а рабочий инструмент анализа. Всё дальнейшее изложение подчинено проверке этой доминанты. В эссе о Льве Рубинштейне фокус с самого начала смещён не на московский концептуализм как эстетическое движение, а на особый тип «карточной» речи поэта. В тексте о Бахыте Кенжееве внимание сосредоточено на сочетании элегичности и иронической дисциплины, а не на особенностях его биографии.
Цитата у Кацова играет вспомогательную роль. Почти все эссе предваряются двумя-тремя поэтическими эпиграфами. В тексте же эссе цитата для автора не доказательство, а нечто типа камертона. Обычно цитата у критика – аксиома: «вот строчка, значит, я прав». У Кацова не так. Цитат мало, они короткие и настраивают слух, а не давят на читателя.
Ещё одна особенность авторского метода – отказ от иерархий и оценочных шкал. Кацов почти не пользуется иерархическими словами типа «крупный», «великий», «значительный». Он не выстраивает канон, не уточняет места поэтов в рейтинге, а описывает уникальность каждого своего героя, его способы поэтического существования.
Полемика для Кацова не спор, а корректировка взгляда. Полемизируя, он почти никогда не называет оппонента напрямую. Полемика встроена в саму ткань текста как коррекция привычного мнения, как сопротивление упрощённому чтению.
Показательно эссе про Вагрича Бахчаняна, о котором иногда говорят так: концептуалист, автор шуток, надписей, парадоксов – почти не поэт. Кацов с этим не соглашается. Он показывает, что за этими ярлыками есть поэтическое уникальное чувство языка, ритм, интонация, эмоциональное напряжение. Бахчанян для него – не только идея и приём, но и поэт, конечно же, нестандартный.
Кацов не верит, что поэта можно полностью объяснить словами «постмодернизм», «метареализм», «концептуализм». Эти слова он использует как рабочие метки, а не как приговоры. Кацов не любит приклеивать к поэтам удобные штампы. Он смотрит не на то, как поэта принято называть, а на то, как тот реально пишет. В текстах о Лимонове полемика разворачивается не с его политическими интерпретациями, а с попытками упростить его литературную роль.
Теоретические заимствования у Кацова есть, но они никогда не лезут вперёд. Иногда автор подключает философию, психологию, культурологию: ориентализм Эдварда Саида (в тексте о Бродском), метамодернизм и метареализм (в эссе об Иване Жданове), юнгианское «коллективное бессознательное» (в тексте о Владимире Гандельсмане), платоновская идея поэта как медиума и даосско-буддийская «пустота» (в эссе об Андрее Монастырском). Но все эти концепции у Кацова никогда не превращаются в самоцель. Он не «применяет теорию» к поэзии, а использует её для того, чтобы точнее описать поэтическую практику своего героя.
Уникальность каждого эссе. Да, портретов в книге тридцать семь, и всё же они не повторяются. Каждое эссе держится на своей доминанте. Где-то это писатель на изломе эпох и форм (Битов), где-то – цельность и «огромность» поэтического мира (Бобышев), где-то – юродство как поэтическая стратегия, а не эпатаж (Лимонов). В эссе о Херсонском доминирует поэзия как этическое сопротивление, про Ерёменко – дерзость вторжения в традицию, о Кузьмине и Байтове – мысль о поэте как архитекторе культурной среды. Гандлевский ассоциируется со словом как поступком, Кабанов – с поэзией на «краю вселенского вранья», Гандельсман – с языком как коллективным бессознательным, Монастырский – с пустотой как поэтическим принципом. И так почти в каждом тексте.
А если сравнить два тома? Двухтомник Геннадия Кацова «Поэты эпохи постмодернизма» трудно свести к какому-то одному жанру. Это не антология, не учебник и не история литературы. Это книга поэта, известного в читательской и литературной среде и много лет внутри неё прожившего. Вслушивавшегося. И год за годом фиксировавшего услышанное.
На первый взгляд, первый и второй тома совершенно идентичны, различается лишь время написания эссе (от ранних к более новым). Рискну, однако, заметить, что между ними есть мало уловимая разница, вызванная «сгущением» времени, его нарастающей драматизацией.
В первом томе поэзия ощущается как живая среда. Поэты спорят, выходят новые книги, случаются встречи, юбилеи, реплики «по поводу». Кацов пишет изнутри этого процесса – спокойно, без пафоса, без желания кого-то «расставить по местам». Его интересует не полный разбор творчества и не биография «по пунктам», а то, чем именно говорит тот или иной поэт, какой у него голос, какая интонация, какой внутренний ритм. В первом томе это чаще всего звучит как разговор – спокойный, без пафоса.
Во втором томе интонация меняется. В более новых эссе поэзия уже не столько повод для разговора, сколько проверка на прочность. Мир стал жёстче, язык – подозрительнее, доверие к словам – слабее. Многие тексты второго тома написаны так, будто автор всё время держит в голове вопрос: а можно ли вообще сегодня говорить всерьёз? Можно ли писать стихи, делая вид, что всё в порядке?
Отсюда – смена регистра, другой тон: суше, строже, иногда жёстче. Поэты в более поздних эссе (2022–2025 годов) часто оказываются в ситуации выбора, когда история давит на язык, а язык формирует человека. Кто-то уходит во внутреннюю эмиграцию, кто-то в работу с языком как таковым, кто-то в память, кто-то в перфекционизм. Как ни странно, это видно даже в эссе о четырёх поэтах второй волны эмиграции, творивших очень давно, но в таком же жёстком времени, как и нынешнее.
При этом оба тома читаются как единое целое (хотя, разумеется, Г. Кацов продолжает сотрудничать с ЭЛ – и «творческие портреты» ещё будут появляться). Его эссе не объясняют поэзию «до конца» и не навязывают выводов. Они скорее помогают читателям услышать голос того или иного поэта и понять, почему этот голос важен.
По сути, двухтомник Кацова – не о постмодернизме или «русском необарокко». Он про то, как поэзия помогает человеку оставаться самим собой и не исчезнуть во времени. О том, как слово продолжает жить – иногда наперекор эпохе, иногда просто упрямо, без громких жестов. В сборнике нет финальных формул и «последних слов» – и это, пожалуй, самое честное решение автора. Книга не закрывает разговор о современной поэзии, а оставляет его открытым. Поэтому к ней будут возвращаться – не за готовыми ответами, а за тем, чтобы ещё раз услышать, как звучало наше время.
Вместо заключения. Геннадий Кацов в ЭЛ – не только автор творческих портретов: он ещё и редактор отдела «Поэзия диаспоры», который умеет отбирать стихи и точно описывать их во вступительных аннотациях. И там, и там у него получается убедительно. Когда-нибудь мы обсудим и эти вводные слова. А сегодня – об эссе: их читают, с ними спорят, поэтому они и собрались в книгу.
С удовольствием рекомендую этот сборник всем любителям и ценителям русского поэтического слова.