Восток и север

Изначально представляется, что проживающий в Таиланде Арсений Гарипов предлагает читателю поэтический травелог «Восток и Север», предупреждая незнакомого с восточной экзотикой жителя стран Севера, откуда и сам автор родом, о том, что «Великие города Азии / Для жизни пригодны едва ли. / Шерудят в подворотнях мрази, и / В нежилом горит свечка подвале». Топография ожидаемо иностранная, не для слабонервных: «В воспалённых кишках Бангкока / И в прокуренном сердце Ханоя / Ты – младенец, рождённый до срока, / Ты – индеец в пробитом каноэ». Вообще-то жуть, хотя притягивающая, как в мифологических незабвенных сюжетах о циклопах и лернейской гидре, о лабиринте и Минотавре (Гарипов бьёт читателя по сокровенному: «Где-то воет утопший. Его развороченный, / Мягкий язык тебя по проулкам ищет»), о завлекающих чужестранца сиренах («Позвонок тишины хрустнет звоном / Колокольчиков. Город дышит / Тайским чаем, листвой, озоном, / Смотрит майной с покатой крыши») и прочих бестиях, оставляющих неведомые следы на неведомых дорожках. Однако, по мере прочтения текстов Гарипова, приходит понимание, что все эти удивительные персонажи в дальних странных странах складываются, в итоге, в одну историю, в единый миф. В тот самый классический миф о возвращении, о попавшем за рубеж после окончания Троянской войны Одиссее, который добирается десять лет домой, по горло набравшись впечатлений, пройдя между Сциллой и Харибдой, к своей жене Пенелопе и сыну Телемаху. Герой из стихотворений Арсения Гарипова погружён в азиатский ландшафт, встречается, в нём путешествуя, с самым невероятным и неочевидным для непосвящённых, но возвращается построчно домой – и тогда: «Сой Касетcин превращается в улицу Ленина, / Но не выскочит из-за холма знакомая телевышка, / И не бросит она игольчато-тонкой тени на / Парк с колесом и торчащей из снега покрышкой». Короткие зарисовки Гарипова похожи на заметки странника, который годами пытается завершить архетепический сюжет, свой round trip. Он описывает увиденное заграничное, нередко опасное, впечатляющее, притягивающее, и при этом предаётся ностальгии, как какой-нибудь командировочный, застрявший волей обстоятельств в Паттайе либо в Пхукете надолго: «Остались за кадром грибные просторы. / Церкви – за водами Боко-Котора. / Память – за миской дымящейся чорбы. / Крылья остались где их распростёр бы. / Солдатики склеились в ком желатина. / Детский альбом – полосками сала. / Дом превратился в чужую картину. / Чья-то подруга её написала». В реальности я готов предположить, что автор этих текстов и не собирается покидать новые места, которые с любопытством обживает, хотя по гамбургскому счёту эти записи – дневник путешественника внутри мифа о возвращении. Разумеется, здесь не только памятные физические объекты, но и характерные для поэта эпохи постмодернизма квазицитаты – также своего рода возвращения, только к литпамятникам и родным сердцу писателя и читателя поэтам. Так, «Чужое море, чужие пляжи, / Кровать, в которой с тобой не ляжем», – отсылает к искомому: «В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, / и, крылышкуя скорописью ляжек, / красавица, с которою не ляжешь, / одним прыжком выпархивает в сад»; а интонационно, просодически: «Жестокость похмелья – / Не повод застыть коростой в губе заката», – отправляет в путешествие к футуристам, с видом на Таиланд, рядом с которым только что «прошли Азорские острова» со скоростью прошедшей жизни. Конечно, в таких модальностях речь уже идёт о путешествии по культуре, по цитатам и центонам, как в джойсовском «Улиссе», но в этом и чудесная сила стихотворений Гарипова, что они полифоничны. А уже идёт в них речь о Севере, или же о неантонимичном по отношению к нему Востоке – решать каждому читателю, поскольку с автора, ещё не завершившего своё путешествие, спрос, в конце концов, никакой: «Ведь не отсель я. / Стынет простата, / Подведён глаз кастрата в глубинах зелья, / Ведь я – его страта».

Геннадий Кацов

ТАЙСКАЯ НОЧЬ

Провода висят спутанные, как волосы.
По кустам – характерный змеиный запах.
Справа – джунгли, слева – пустые полосы.
Из-под лодки – псы на нетвёрдых лапах.
Улыбочка куклы, святилища на обочине.
На остановке спит загорелый нищий.
Где-то воет утопший. Его развороченный,
Мягкий язык тебя по проулкам ищет.


НОЧНОЙ МАГАЗИН

Ночной магазин. Сотрудницы как весталки
Держат огонь в клетке смуглых рук.
Встаёт у парковки на розовом катафалке
Индус, разодетый в лихой сюртук.
Пары аммиака. Дедок, запряжённый рисом,
Медленно катит повозку свою в тупик
От неоновых глаз – под худую ладонь кипариса,
Где улыбчивый мальчик носом к стеклу приник.


СОЙ КАСЕТСИН 

Сой Касетcин превращается в улицу Ленина,
Но не выскочит из-за холма знакомая телевышка,
И не бросит она игольчато-тонкой тени на
Парк с колесом и торчащей из снега покрышкой.


МИА НОЙ 

Миа ной моя, миа ной,
Иногда тяжело с тобой.
Я-то знаю, ты хочешь стать
Не второй, а первой женой.
 
Ты возьмёшь свой широкий нож
Для кокосов, и с ним пойдёшь
Убивать её – вдоль Сой пять,
Мимо рынков и пьяных рож.


ЧИАНГМАЙ 

Тысячи будд Чиангмая –
С одной беспощадной улыбкой.
Стоят, перспективу ломая,
Ступы с историей зыбкой.
Позвонок тишины хрустнет звоном
Колокольчиков. Город дышит
Тайским чаем, листвой озоном,
Смотрит майной с покатой крыши.


ГОРОДА АЗИИ

Великие города Азии
Для жизни пригодны едва ли.
Шерудят в подворотнях мрази, и
В нежилом горит свечка подвале.
В воспалённых кишках Бангкока
И в прокуренном сердце Ханоя
Ты – младенец, рождённый до срока,
Ты – индеец в пробитом каноэ.


ВОПЛЬ КОЭЛЯ 

Вопль коэля, ранее мне незнакомый,
Впился мне в мозг и вывел меня из комы.
Башенный кран нависает над крышей кондо,
Что объевшейся анакондой
Воткнулся квадратной мордой в снег облаков;
В тот, что не выпадет. Снег – он таков:
Не выпадает там, где ночью цветут цветы,
Когда к лужам с другой стороны прижимаются мертвецы.


ТРУПИК В ТРОПИКАХ 

Кожа шлюхи пахнет мылом.
Мимо – чёрная кобыла.
Трупик в тропиках. Как мило:
Снова я себя увёз
Из откуда-то – в куда-то.
Годы множатся на даты.
Всё в порядке: морс заката,
Под окошком лает пёс.


ТАЙСКИЙ ГРУВ 

Храм истины-тян уже помрачнела,
Безглазые гончие сбились со следа
По сонной Паттайе петлявшего чела
Мимо витрин, манекенов, мопедов.
Призраки шлюх смотрят из казематов
Шахт и решёток системы обдува.
Их волосы чёрны, носы – конопаты,
А ноги танцуют в такт тайского грува.


ЧУЖОЕ МОРЕ 

Чужое море, чужие пляжи,
Кровать, в которой с тобой не ляжем,
Прялка с прозрачной и липкой пряжей;
Никто не услышит, но мы расскажем
О чудном пляже и чудном море,
Квартире, где сон никогда не сморит,
Прогулках молча, роковом споре,
О новой встрече – себе на горе.


СТРАТА

Жестокость похмелья –
Не повод застыть коростой в губе заката,
Ведь не отсель я.
Стынет простата,
Подведён глаз кастрата в глубинах зелья,
Ведь я – его страта.


ЕШЁ ВЧЕРА 

Ещё вчера ты учился в педе,
Сейчас – накуренный на мопеде
Мчишься туда, где тоскуют леди
По растормошенным чудакам.
И где-то воет совсем не страшно
Толстый хвостатый рисовый страж, но
Ты на ветру – как будто бумажный
Змей, недоступный чужим клыкам.


ПЛАТИТЬ 

За всё придется платить.
Но это – потом, не сейчас.
А сейчас – наливай, забивай,
Ведь платить не сейчас, потом.
Лабуда вся в стихах – про нас,
Как ни дергай – не рвётся нить.
За всё придется платить
И сполна притом, но – потом.


МЁРТВАЯ ДОРА 

Мёртвая Дора в конце коридора,
О чем ты ревёшь в предрассветную пору?
Мёртвая Дора у двери безглазой,
Кто прикопал тебя за автобазой?
Мёртвая Дора в липкой прихожей,
Кто разделил тебя с собственной кожей?
Мёртвая Дора у мокрой кровати,
Кому ты кричала «пожалуйста, хватит»?
С кем ты склоняешь голову рядом,
Мёртвая Дора с коричневым взглядом?


ПРИВЫКАЕШЬ 

Привыкаешь к шороху,
Привыкаешь к грохоту,
Гороховому рокоту
И сыпчатому пороху,
И к с бантиком на гриве
Дороги – светлой ниве,
И к величавой иве
На собственной могиле.


ПОЛЕ ДИВНОЕ 

Лёг я полежать на поле дивное,
А на поле том – да взвод колосится,
Будто девки чернобровой – ресницы
Или жгучий матерьял власяницы.
Захотел я убежать с поля дивного,
Только мозг меня не слушался боле.
Он застыл, как скорпион в алкоголе,
И повсюду – только дивное поле.


СТИКС

мутные воды стикса
в мой не ложатся стих сам
они подмывают тихо
берег сложения -стихо
и чтобы стикс – да стих сам,
так не бывает, чикса.


РАЗРУШИЛ

Почему я себя разрушил?
Почему не оделся в рюши?
Почему не стал сильным, добрым?
Почему капюшоном кобры
Распушилось всё то, что стало
Тяжелее, чем все металлы,
Надо мной, и впиталось в уши;
Почему я себя разрушил?


ГРУЗ ДВЕСТИ

Вчера пришёл груз двести,
Пора бежать невесте
Под чёрные иконы
Пресвятой Матроны.
Служка подсунет Четьи-Минеи.
Накажет не плакать, молиться вместе.
Невеста кивнёт, про себя стервенея:
Она и сама уже как груз двести.


ПОЗАБЫЛА 

Зеркало утром разбилось,
А я уже позабыла,
Как вас зовут, ваша милость,
Гнедая ли ваша кобыла,
В яблоках или пегая.
Вы – лишь кольцо с блестяшкой.
Вас потеряла, бегая
По переулкам-стяжкам.


СОНЕТ

Рассвет-дорожка из монет
Со звоном лёг в мою ладонь.
Я мог бы спеть тебе сонет,
Но вместо этого огонь
Прожёг мне глотку, пищевод
И красный жёлудь живота,
Где рык машин и тихость вод,
Где влажно стынет темнота.


КОНФЕТА

Она была как конфета
серого цвета.
И так же она без обёртки лежала раздета.
На голой её лопатке
Играли в прятки
Лучом из окна образованные поросятки.


ЧТО ПРЯЧЕТСЯ

Что прячется под капюшоном века?
Кривой стежок, изнанка человека.
И бело-карие забывчивые скаты
Целуют рыльцами ресницы-казематы.


СТРАХ

Медленный шелест фаты тараканьих спин,
Серый клобук крысиного танго в стенах.
Если тебе слишком страшно, то лучше спи.
Если не хочется спать, то нет лучше обмена,
Чем пара-тройка порезов – на мир и покой.
Один поворот – на потерю своей Эвридики.
Так что не бойся, накрой свою койку рукой.
Страх – это пёс. Он тоже бывает дикий.


ЗДЕСЬ ПРИНЯТО

Здесь принято не доверять врачам, искать причину в ком-то,
Но всё станет ясно под лучом нимфокрасной лампы.
Так что ты не спеши, послушай старое музло с винампа,
И окажется, что на самом деле это палец зажат курком; то,
Что было в пределах мути, что ты привык называть мозгом,
На самом деле было твоей единственной молодостью.
А теперь у тебя небогатый выбор между солодом, костью
И тревожным звонком, что сон твой распорет розгой.


В ТРИ ЧАСА НОЧИ

Иду по городу в три часа ночи.
Мимо – две пьяные малолетки.
Одна другой тычет пальцем, хохочет
«Смотри, ещё ходют живые!» Редко
Кто может уверенно поручиться
За живость идущего рядом в ночь.
Мы поравнялись, смотрю им в лица:
След от ножа, ригор мортис, проч.


ЧЕРВОТОЧИНА

Здравствуй, червоточина,
Зачем ко мне пришла ты?
Коса твоя наточена,
Сверкают твои латы.
Ответишь ты кивком на те
Слова, что лью бензином
В застывшей своей комнате,
В твоём зрачке козлином.


ЗА ТОБОЙ

Утроба тромба, рот аорты.
Блондинка с порванной губой
Наденет чёрные ботфорты
И молча встанет за тобой.
Гундосый гнус гудит в болотце.
Идёшь по кочкам мимо троп.
Твоей спины вот-вот коснётся
Ее клеймёный липкий лоб.
И даже дома, в землях стужи,
Среди мышей, проросших круп
В своей постели обнаружишь
Её роскошный белый труп.
Заглянешь ты в сопло колодца:
Ты сам на демона похож.
Она червиво рассмеётся,
И в твои руки вложит нож.


ОСТАЛИСЬ

Остались за кадром грибные просторы.
Церкви – за водами Боко-Котора.
Память – за миской дымящейся чорбы.
Крылья остались где их распростер бы.
Солдатики склеились в ком желатина.
Детский альбом – полосками сала.
Дом превратился в чужую картину.
Чья-то подруга её написала.


ОБОЙМА

Я выпаду из обоймы,
и на последний бой мы
сходим, когда остынет
поле, тела, мосты. Не
помни меня, подруга:
я – борона без плуга.
Ползу с еле слышным треском
по ржавому перелеску.