Прежде всего, стихотворения Эрика Фридмана интересно читать, то есть читаешь их с интересом и любопытством, поскольку они изобретательны, полны героев-масок, нестандартных сюжетных ходов и аллюзий на эстетику постмодерна – в них масса квазицитат и абсурда, давно уже ставшего средством выхода из нормативности культуры («Там, где столкнулись улица с аптекой / Светиться перестал давно фонарь»; «По-прежнему гуляет очень стройный / Надежду дарящий изысканный жираф. / Немного он, конечно, малохольный, / Но с нами, по сравненью, всё же здрав // Вот он остановился на поляне / Поправил венчик беленький из роз / И шея у него от Модильяни / В ушах висят серёжки из стрекоз»; «В Централ-парке в каплях дождя, / Где играла тень с бликами света / Я индейского встретил вождя – Он за бусы продал Манхэттен»). Эти тексты современны по интонационной пластике, актуальны и тематически, и по высказываемым в них модальностям, смыслам, самому «настрою» речи. Всё это при сохранении не только традиционного силлаботонического письма, но и классического взгляда на традицию, словно и не существует, не существовало резко поднятой темы кризиса идей, когда была объявлена «смерть» супероснований: бога (Ницше), автора (Барт), человека (гуманитарности). И Бог в текстах Фридмана вернулся (тонкое, удивительное стихотворение «Ноябрь, мОкрядь, мутная вода...», последнее в этой подборке), и автор, противореча авторитету постструктурализма, в каждой строчке присутствует; и человек ещё гадает о своём будущем, которое, видимо, всё-таки случится: «Дракон летящий низко – это к снегу / А если два – суровой быть зиме / Готовимся к побегу и к набегу / Варяги – в этом наше резюме». В моём представлении, тексты Эрика Фридмана соответствуют тому, что в американской критике получило определение «фабуляция» (fabula – сказка, басня) – отказ от повествовательных форм реалистического романа в пользу сказочного плетения историй, от логики и психологической мотивации в пользу комических парадоксов: «А в это время там над головой / Витает, сохраняя мой покой / Крылатый и породистый рысак / Следит он, чтоб источник не иссяк // А выше, выше, там, где Луна-парк / Ремарку пишет горестный Ремарк / Записывает посреди каверн: “У них на фронте всё без перемен”». Парадоксы могут быть и лирическими, поскольку парадоксальность, оксюморонность, непостижимость реальности всегда подразумевают и свою противоположную сторону – нереальность, несбыточность, утопичность (буквально в облачности миража – стихотворения о детстве, близкие символизму/сюрреализму тексты о бабушке и маме: «Узкие кровати, / Коврик на стене...»; «Вечер всегда заканчивался одинаково. / Бабушка говорила мне: “Садись кушать”...» и «Заклею все листы в календаре...»). Внутри авторского идиостиля Эрик Фридман рачителен по отношению к своему словарному запасу и уверенно осваивает всё новые пласты интертекса: «Иду направо – цвет лазури / Налево – кобальт неземной / Здесь путник редкий ищет бури / А я от бурь ищу покой». Очевидно, так и работают в современной русской словесности «фабуляторы», как литературовед Роберт Сколз в 1969 году назвал свою книгу о современной американской литературе. Примерно так: «Я выехал. Безжалостный хайвей / Меня помчал по воле кукловода / Прекрасное искать в рутине дней – / Поэзию в последней прозе года...».
Геннадий Кацов
* * * Рисует знаки ветер на песке О том, что жизнь висит на волоске Выводит вязью старым суахили, Что нас, возможно, боги разлюбили Я верю в то, что я не одинок Вода мне лижет ноги как щенок Соль, проникая, разъедает раны На брег выходят волны-великаны Они как тридцать три богатыря – На страже у границы ноября И декабря... Вождём у них старик Седой и крепкий дядька Атлантик. А в это время там над головой Витает, сохраняя мой покой Крылатый и породистый рысак Следит он, чтоб источник не иссяк А выше, выше, там, где Луна-парк Ремарку пишет горестный Ремарк Записывает посреди каверн: «У них на фронте всё без перемен»
* * * Вода так плещется о причал – Наводит берегу марафет – Как будто время – начало начал, Как будто смерти в помине нет. На ветке сломанной ворон спит Застыл как идол. Как бафомет Телепатически мне твердит: «Momento mori... и жизни нет – Она внезапно сломалась в нас». Звенит зловещая тишина. Как страшен тот предрассветный час, В который снова вошла война Ты видишь всполохи из-за туч? Хоть тень закрыла родной плетень Во тьме кромешной средь тысяч Буч Пытаюсь снова увидеть день. Гляжу в себя. Разглядеть бы свет Что изнутри светит, не извне Но вижу демона силуэт Не на войне я... Война – во мне.
* * * Приоткроешь шкаф, там висят скелеты Пролистнёшь альбом – много мёртвых лиц В голове туман, в кошельке монеты, Клочья на столе порванных страниц Поглядишь в окно, и увидишь метку – Птичий силуэт иль крылатый зверь Скоро подлетит, да в грудную клетку, В сердце постучит, как стучатся в дверь Подойдёшь к стене, чтоб пройти сквозь стену Но за той стеной – новая стена Сколько не ищи, не найти замены.. Связь прекращена, связь прекращена Не застынет воск – не построить крылья А построишь, то – не вернуться вспять Путь назад всегда припорошен пылью И следов уже нам не отыскать Сядешь, отдохнёшь на пороге храма И молитву-плач сложишь по родным А вокруг пейзаж, как кардиограмма Тополя... поля... а над ними дым!
* * * Вечер всегда заканчивался одинаково. Бабушка говорила мне: «Садись кушать» Утром мы завтракали, днём обедали, А вечером обязательно кушали. Я садился за квадратный стол, Покрытый скатерью, Исчерченной бело-красными ромбами. Бабушка ставила на стол стакан молока, Слегка остуженного после кипячения. Два куска чёрного хлеба Она покрывала толстым слоем масла, А сверху масло закрывала вареньем. Вишнёвым вареньем с косточками. Моим любимым.. Стол стоял перед небольшим окном. За окном росло огромное старое дерево. На скрюченных артритом ветках Сидели горлицы. Большая птица с ожерельем на шее Кормила маленького птенца, Поднося ягоды к его широко раскрытому Рту Бабушка кормила меня хлебом с вареньем И всё время повторяла: «Запивай, запивай Молоком. Теплее станет на душе. Сытнее животу» А я смотрел на её шею, покрытую складками – На то место, на котором когда-то, возможно, Висели красивые ожерелья. И на её старые, но такие любимые Руки. На моих глазах бабушка превращалась, То в птицу, то в дерево, то в окно От которого не хотелось отходить, И я ел из её рук хлеб, от которого Становилось сладко во рту И запивал еду молоком, от которого Становилось тепло на душе И улыбался птице, кормящей своего птенца.
* * * Узкие кровати, Коврик на стене, Ленин на плакате, Иней на окне. Пьяные соседи Под гармонь поют Закусон весь сьеден Водку с пивом пьют. Звёздная дорога В голове мечты Подожди немного Вспомнишь всё и ты: Снег, как комья ваты, Как часы – капель Мир в лучах заката, Словно акварель. Маленький кораблик, Лужа – океан Юнгой друг мой Павлик Я же – капитан. Мачта из бумаги, Тонкая корма, Спичечные флаги Не страшны шторма Память мне в наследство – Ариадны нить Как вернуться в детство? Как к нему доплыть? Чтоб назло потерям, Веря небесам, Постучаться в двери: «Я вернулся, мам!»
* * * Дракон летящий низко – это к снегу А если два – суровой быть зиме Готовимся к побегу и к набегу Варяги – в этом наше резюме В предощущеньи пушкинской метели Глядим с тоскою в окна из авто Из гоголевской выбравшись шинели, Пытаемся укутаться в пальто В душе печаль, а в банках ипотеки В телах ковид, вакцина и январь Там, где столкнулись улица с аптекой Светиться перестал давно фонарь И звёзды как-то странно потускнели И старый дуб болконского зачах И мы с тобой немного постарели... Но там у озера с названьем странным Чад По-прежнему гуляет очень стройный Надежду дарящий изысканный жираф. Немного он, конечно, малохольный, Но с нами, по сравненью, всё же здрав Вот он остановился на поляне Поправил венчик беленький из роз И шея у него от модильяни В ушах висят серёжки из стрекоз Над головою грозно и фатально Летят гуськом драконы облака И может быть мы заживём нормально Когда-нибудь... Возможно... А пока Пока живёт жираф такой на свете, То каждый божий день его молю: «Пожалуйста, скажи моей планете, Что я её и вот такой люблю».
* * * О чём поют мне песнь ночные птицы На языке, подвластном небесам О том, о чём голодная волчица Так молится на светлый лунный храм. О том, о чём молчат слепые сосны, Ветвями шаря в воздухе густом, О том, о чём кому-то папиросно Вверх машут трубы дымчатым хвостом О том, о чём порой грустит ракита, Прижавшись тесно листьями к избе О том, о чём мечтала Маргарита, Навстречу мчась неведомой судьбе О том, куда плывут по морю лодки – Сигнальные их манят маяки О том, о чём молчат любые сводки И не расскажут линии руки. О том, о чём писал в стихах Овидий, Коринну прославляя на весь Рим О том, чего мы, чувствуя, не видим И дарим неразборчиво другим О том, как все попытки бесполезны, Не выведет из лабиринта нить, О том, что было. Было и исчезло И вряд ли уже это возвратить....
* * * Здесь высотки, как пирамиды – Фараонов нью-йорских гробницы, А Мухамеды и Саиды Возят жёлтые их колесницы Среди стали, стекла, бетона По туннелям удушливых улиц, Водят под руки тутанхамоны Дерма гелем надутых «куриц» В унисон крещендо клаксонов В подворотнях то Jay-z, то Брамс Чёрный парень на саксофоне Исполняет «Brothers in arms» В туалете публичном нечистом, При открытых дверях напоказ Совершенно обдолбанный хипстер Обнимает разбитый фаянс А в Квадрате Длинного Акра[1] Cow-мальчик бренчит на банджо́ И ему так мешает подагра Но содействует голая жо... В Централ-парке в каплях дождя, Где играла тень с бликами света Я индейского встретил вождя – Он за бусы продал Манхэттен На скамейке сидел и курил Трубку мира – дым облачком вился Молча мне покурить предложил, Я подумал, и согласился За деревья, за пруд, за дома Красным яблоком солнце катилось Чтобы нам не сойти с ума Время замерло-остановилось..
* * *
Палящий август воск расплавил,
Хоть пораженья не приемлю,
Полет мне мужества прибавил,
Но поздно – падаю на землю
Нет, ни о чем я не жалею.
Немного грустно от бессилья,
От осознанья – не сумею
Я новые расправить крылья.
А может мне это не надо
И если всё разумно взвесить
Давно не ждёт меня Эллада –
Довольно в небе куролесить!
Закат авгу́стовский румяный
Бледнеет, чуть заметно старясь
К земле я тёплой прижимаюсь
Я жёлтый лист. Я лист багряный.* * * Душа зияет тёмной брешью, Болит, уставшая от ран. Волна играет – азулежью Мне лечит сердце океан Приливом «шшшш» приносит звуки В них окончанья местных слов И шхун позвякиванья... стуки, Как перезвон колоколов. Шипят кудрявые барханы, Как жидкий и кипящий мел, Спят скалы – чудо великаны – Останки древних каравелл Их паруса рукой воздушной Перекроил бог в облака Они зовут великодушно: «Бросай, старик, свой мир бэушный!» И я всё брошу! Но пока... Пока стою Земли у кромки На чаше призрачных весов И собираю здесь обломки Хрустальных судеб, хрупких слов Иду направо – цвет лазури Налево – кобальт неземной Здесь путник редкий ищет бури А я от бурь ищу покой. Сливаюсь тихо со стихией Я – пена волн, морская соль И чудной стихотерапией Врачую всю земную боль
* * * Я завтракал. Обычный будний день. Разбитым блюдцем пряталось светило За тучи. Их изломанная тень В мой дом бесплотным призраком входила Я кофе пил. В саду сгущалась тьма, За окнами кружился рой пернатых Дрожала штор широкая тесьма, Пел о любви по радио Синатра Я шнуровал ботинки. Муравьи В раздумьях изучали мои руки Бесстрашные хранители двери И витязи в хитиновой кольчуге В машину сел. Внезапно на стекло Посыпался с небес толчёный бисер Полфунта намело иль полкило, Я путаюсь в понятье этих чисел. Я выехал. Безжалостный хайвей Меня помчал по воле кукловода Прекрасное искать в рутине дней – Поэзию в последней прозе года....
* * * Заклею все листы в календаре Забуду про сезоны и про даты Пусть тикают впустую в сентябре Наручные (любые) циферблаты А я пройду неспешно в школьный двор Там классы все построены в линейку Рассеяный, слегка смущённый взор Я брошу на знакомую скамейку Картинку эту помню наизусть Обычная родительская драма В волненье, за улыбкой пряча грусть, На лавочке сидела моя мама И тихо, тихо – к классам всем анфас – Мольбы и заклинания шептала Я верю, в том дворе, в тот самый час Она мою судьбу наколдовала И день тот может очень и далёк Но в то же время, зримо, очень близкий И первый класс и первый наш звонок И мы в шеренге, словно обелиски И солнца луч косой через листву И ласковый, почти что летний, ветер И принесённый им по волшебству Ковер, что был сплетён из разноцветья И мама-фея в платье из цветов И тот сентябрь, как гном золотоносен И я навеки без обиняков Влюбился в эту сказочную осень
* * * Тихо пёс дрожит Кот домой бежит Снег опять кружит Пируэтами С ветром нараспев Укрывает дев – Ветви у дерев Амулетами Избы вдаль глядят Их зрачки горят Трубы вверх дымят Папиросами Покорясь судьбе Зимней ворожбе Заплелось все бе- лыми косами Налетел буран Занесло курган Над рекой туман Плотно стелется Скоро человек Свой закончит бег Ляжет в свежий снег И рассеется
* * * Любови вечной отголоски Играет старый патефон В ограде гробовые доски Скрипят пластинке в унисон Им подпевает Мельпомена, Чуть завалившись на бочок Безлюдный парк. Под вальс Шопена Старушку кружит старичок Горят фонарные диоды Здесь голубь с чайкой визави Танцует люди эпизоды Земной безудержной любви Её прекрасные мгновенья – Шагов неспешных череда И каждый круг как-будто звенья Что их связали навсегда Прикосновенья так привычны У танца выдержанный срок Флюиды у любви токсичны Они порой сбивают с ног Но кружат в дружной круговерти Ограды, птицы, фонари От встречи вальс до самой смерти Танцуют пары – раз, два, три!
* * * Ноябрь, мо́крядь, мутная вода Соседский пёс с утра скулит от скуки Я подхожу и глажу: «Вот еда» Он ластится и лижет мои руки. Он прыгает, визжит и носом в бок Мне тычет, а слеза бежит по морде Я для него немного пёсий бог, А может нет, но кто-то в том же роде Я бы и сам сейчас бы сделал так – Всем носом в бок. Из дождевой мокро́ты Когда б явился мне божественный чудак, Погладил бы, спросив: «Ну что ты, что ты? Зачем слеза? Откуда эта дрожь? Ну, перестань. Иди ко мне на руки». А я б ему скулил про мерзкий дождь И про мигрень-сосудистые муки Стонал бы по-собачьи про житьё, Про всё, что происходит на планете, А он сказал бы просто: «Ё-моё! Прости меня, ведь я за вас в ответе» И мы б сидели... капала б вода Я – пёс скулящий. Бог – он синеокий И вроде вместе – так, как никогда, Но так же все ужасно одиноки!
[1] Квадрат Длинного Акра – дословный перевод Longacre Square, старое название Times Square, в людской суете которого можно встретить много разных «проходимцев», в том числе голого ковбоя, который, одетый только в стринги, играет на струнных инструментах на потеху толпе (прим. авт.)