Погружение в стихотворную подборку Виктории Хайзер напомнило о принципе вчитывания в текст, известном как герменевтический круг, в котором каждый виток понимания открывает новые возможности для интерпретаций. На начальном витке Хайзер рассказывает об иллюзорности мира – не об оптической иллюзии, а об экзистенциальной, как в гештальтпсихологии, к примеру, когда мозг стремится сконструировать реальность, но целое воспринимается иначе, чем сумма его частей: «Я – в каком-то кино, / в каком-то странном кино, / в каком-то долгом кино, / которое мне очень давно / сложно понять». Однако иллюзорность мира, похоже, и есть наш метод существования: «Всё познаётся в сравнении. / Согласна на сто из ста. / В этом зашифрованном уравнении / Всё неизвестно, кроме икса (читай – покосившегося креста)». На следующем витке поэтического письма Хайзер философические раздумья о том, кто иллюзионист и в каком мире химер мы пребываем – обращаются к реальности, к реальной войне, имя которой автор не называет. Нет рая на земле, но земного ада сколько угодно, и земная адова реальность предстаёт, как иллюзия, поскольку разум отказывается поверить в абсурд, алогичность и идиотизм войны. Стихотворение «Амина плачет во сне» – о войне, которая началась и не кончается, в которую невозможно до конца поверить. О длящейся для маленькой девочки нереальности, возникшей вместо понятной и привычной мирной жизни.
Всё это не может происходить на самом деле, ведь это иллюзии – убиты самые близкие, мамы в этом стихотворении, погибшие у обеих героинь, маленьких пятилетних девочек, выживших под бомбёжкой. И как молитву принимаешь строки, обращённые в мир, скорее, теней, миражей и галлюцинаций: «Нереально осознать глуби́ны, высо́ты, / масштабы первичной квоты, / воздушной тревоги надрывность ноты. / Нереально сразу в суть сути проникнуть. / Но надо реально жить. / Я знаю, можно привыкнуть». А к стихотворению, казалось бы, с обманутыми ожиданиями, из фантазийной, видимо, дистопии: «кто-то боится / без плотной пижамы ложиться, / Потому что как бы чего не вышло, как бы чему не случиться. / Потому что даже если всё относительно «в молоко» – / как бы не нашли потом в случае чего одетым слишком легко», – есть пояснение, небольшая сноска о том, чего, в принципе, в любое время норм и гуманных отношений быть не должно: *в городах, которые бомбят, люди зачастую ложатся спать одетыми. Они не хотят, чтобы спасатели доставали из-под завалов их обнажённые тела.
В этот момент мы переходим к следующему витку понимания текстов Виктории Хайзер – о наших читательских иллюзиях, о сторонних наблюдателях/обывателях, кого война не затронула. Они продолжают пребывать в иллюзиях, что в мире есть закон и порядок, есть законы Ньютона и правило буравчика. Об этом чётко высказался Ницше: «Иногда люди не хотят слышать правду, потому что не хотят, чтобы их иллюзии были разрушены». В этой точке невозврата возникает очень верное чувство, что поэтические тексты Виктории Хайзер – о той самой правде, о той главной военной тайне, которой многие граждане планеты Земля знать не хотят, погружённые в свой мир иллюзий:
Счастье – это когда «да».
Любимые книги и города.
Чистая даль, ласковая вода,
Лёгкие дожди и уютные холода.
А теперь мы привыкаем хранить себя вне,
Жаться по одному к голой стене,
Топить любую тревогу в вине,
Уступать тёмной зиме.
Теперь счастье – это когда «не».
Геннадий Кацов
«БАБУШКА, ОБЪЯСНИ МНЕ» Бабушка, наступили великие холода. Нас больше не согреет огонь твоей волшебной печи. «Молчи, молчи, – говорят мне чужие в глаза, за глаза, – всегда молчи и не смей сама, не тронь». Фитиль последней свечи тонет в горячем воске. Бабушка, ты умела любить. Умела не видеть, но всё и за всех замечать, ночью встречать после долгой дороги. Вся надежда истлела, бабушка. Я – в каком-то кино, в каком-то странном кино, в каком-то долгом кино, которое мне очень давно сложно понять. * * * Это смысл другого лета. Это присказка, не сказка. А когда, скажите, будет? Или всё давно прошло? Или всё уже неправда, и закончилась раскраска… Очень тряско, Очень вязко, А кругом – белым-бело. А кругом давно и плотно наши души замело. Мне вчера сказало небо – я вообще-то понарошку. Я – О2 и свет немножко, Я – распоротая стёжка, Перебитое крыло… А кругом такие мысли! А вокруг такие взгляды, Что – зажмуриться и долго улыбаясь в такт стоять. А, быть может, лучше после? А, быть может, и не надо? Да, не стоит волновать Прилегающую гладь. Но под вечер, как нарочно, растянулась по окошку Мгла и мягко намекнула, как нам всё же повезло, И зачем-то показала нашу серенькую кошку – Как смотрела на дорожку Сквозь разбитое стекло. * * * В тёплых условиях быстро отвыкаешь от холодов, Резких событий, раскладов, спадов, претензий, слов. Всё познается в сравнении. Согласна на сто из ста. В этом зашифрованном уравнении Всё неизвестно, кроме икса (читай – покосившегося креста). Тем не менее, такая своеобразная теория относительности работает относительно чётко, Как работает на подключение к альтернативной реальности водка, Как качается сонная лодка. Как дребезжит неизбежным очередная сводка. Нереально осознать глуби́ны, высо́ты, масштабы первичной квоты, воздушной тревоги надрывность ноты. Нереально сразу в суть сути проникнуть. Но надо реально жить. Я знаю, можно привыкнуть. Привыкнуть здесь и сейчас дышать, молиться, любить. Чьи-то планы смешат Бога, но смех продлевает нить. За окном всего минус семь. Всего – потому, что у меня уже было минус сорок И плюс пятьдесят. относительно немного, как многие говорят. Все спят. А нет, не все – кто-то боится без плотной пижамы ложиться, Потому что как бы чего не вышло, как бы чему не случится. Потому что даже если всё относительно «в молоко» – как бы не нашли потом в случае чего одетым слишком легко . * * * У незнакомого посёлка, на безымянной высоте Теперь цветы. Но всё не те, но всё не те, не те. Не те. Вот в суете замкнулся круг посёлка этого вокруг. Душа пришла – ушла душа, пока свистел птенец чижа. А где же те? Ну где же те? А те остались в темноте. Суха трава, желта и колка У незнакомого посёлка. * * * Мёртво-серые скалы с просветами бледными зелени. К ним по насыпи вьётся отара. Собаки внизу. Полосу их пути различив, собирается страх жгучей точкой на темени. Ты, без роду без племени, прах, непокорный свой взор опускаешь в колодец окраины неба – ну куда тебе, крошка вчерашнего хлеба на тёплой ладони Творца… Что ты знаешь о боли, о вере, о счастье, о времени, о печали отца нерождённого сына в стране нескончаемых смут? Вот ты тут. А вот снег, просто снег по расщелинам – многое больше тебя повидал. Ни лица не запомнит, ни повести скучной твоей, ни пустого конца. Всё одно для него, пролежавшего здесь от начала начал до тебя, от тебя до последнего лёгкого всхожего семени, до всего, кое ныне и присно встречал, провожал и встречал, провожал и встречал. * * * Амина плачет во сне: снова железные птицы шумят громко, снова горит дом. Бабушка будит. Бабушка относит в сторонку, гладит по спине, по тёмным спутанным волосам, губами прикасается к припухшим от слёз глазам. Днем Амина чертит у дороги в пыли Кошку, бабушку, брата, деревянные костыли. Маму Амина помнит смутно, не до конца: тёплая радость, улыбка, бурка, откинутая с лица… Железные птицы забрали маму с собой и не вернули назад. «Где мама?» – спрашивает Амина, а взрослые говорят, протягивая сладость или фрукт: «Ешь, ягодка. На!» Амине пять. Амина не любит слово «война». Лесина бабушка всегда читает ей на ночь. Леся слушает и молчит. Лесе снится часто: снова железные птицы воют, снова кто-то громко кричит… Леся помнит маму отчетливо. Ещё она отчетливо помнит, как проснулась от треска с балкона, И как горела стена. И как они с бабушкой выбирались из дома. И как бежали потом по дороге, и дорога качалась… Бабушка обещала – мама уже там, но ошиблась, как потом оказалось. Леся рисует кошку, бабушку, чёрный без листьев сад. Леся спрашивает про маму, а взрослые говорят: «Вот яблочко, ягодка. Кушай, сладкая. На!» Лесе пять. Леся не любит слово «война». * * * Когда полетят ракеты над городом детства (что полетят, почему-то сомнений всё меньше), собьет сначала меня, хотя, по идее, я живу на довольно большом от него расстоянии. Собьет сначала меня вместе с той ивой, где трещина на стволе, и муравьями, солнцами мать-и-мачехи на полоске между бетонным отмостком и узкой дорожкой. Собьёт прямо со школой, по-летнему тихой, куда я носила заботы, портфель и сменку (знаете, раньше носили сменку отдельно в таком шуршащем дурацком большом пакете). Не станет парка, где я провожала осень и зиму, если дни случались теплее, а церковь оставят – так, для ориентира, хотя времена и ракеты теперь другие. И я останусь куполом для наводки, тенью ивы, именем на бумаге, паспортным «EST» (но это лишь однозвучье, на самом деле – нет и больше не будет). И я подумаю: «Как пережить такое, даже если я – только тень от ивы, даже если я – только чьё-то имя мелом на асфальте дорожек детства?» «Нет, – мне ответят люди моей планеты, всей (и от этого станет ещё страшнее) – нет такого средства, что заживляет трещины на стволах, на домах, на душах». * * * Когда вы родились уже чужим – вам легче уходить. Вам легче прошлое ценить, которое не наступало в контексте общего начала. Когда вы родились в стране, и даже ничего ещё не совершив – уже на дне, уже поставлены к стене на выбор, что представить даже невозможно, То всё логично – вы скользите просто осторожно прочь. Вы поняли – ни тем, ни тем – ничем, никак, нигде, ни на секунду больше не помочь. И на вопрос «Вы кто?» приходится всегда продумывать приемлемый ответ. Ведь правильного нет. * * * Мне катастрофически не хватает Воздуха, который в лёгкие попадает. Воздуха, который там застывает От холода всё более сгущающейся крови, От процента красных телец к проценту апероли. Поневоле Чаще, но поверхностнее вдохи. И тяжелее. И лицо – наверное к зиме – белее. И я правда очень-очень стараюсь, Но Всё равно, всё равно, всё равно Отчего-то медленно задыхаюсь.. * * * Мне осталось немного, но и немало – Без причин, Вдалеке от чужих морщин Поправлять любимым во сне одеяло. Что-то с нами не то, наверное, стало, Что-то с нами случилось на пустом краю, Но о том Я вспомню, пожалуй, потом. А ещё лучше – позже об этом спою… А еще лучше – спрячу всю память свою, Жить без прошлого коротко привыкая. По губам, Огрубевшим от тьмы следам Тени бывших своих с трудом узнавая. Я была – целый мир. Я теперь – пустая. Мне осталось чуть-чуть притвориться, но знать – Не простить. Но хотя бы такою – быть. Но хотя бы ответов вопросам не ждать. Но хотя бы нигде никого не искать, Не выстраивать мысли придирчиво в ряд. Жечь мосты, Жечь истёрзанные листы, Их из стопки выхватывая наугад. Забывая, что рукописи не горят. * * * В Алма-Ате за сорок. Любая тень – Божия милость. Ночь коротка, не вспомнить, что снилось. От жары желтеют и опадают листья. А июль только-только переступил середины лета черту. Я стою, смотрю суету на углу улицы Саина и проспекта Абая. Я – абсолютно чужая тебе, город. Но твои дети просили меня передать, что помнят. Ну что, начнём? «Здравствуй, дом. Здравствуй, родная земля. Я живу совершенно отлично. В Праге тепло. Берлин толерантен. Рим красив необычно…» Больше – всё. Теперь помолчим под шелест шин, мыслей шорохи. Витрины множат всполохи то ли далёких фар, то ли далёких стран. Ах, если был тебе дан шанс – ты, не раздумывая, хватай. Ты, прошу тебя, улетай, убегай. Хоть на край убегай, хоть за край безразличного к тяготам странствия, бесконечного света. Но, пожалуйста, не забывай меня. Не меняй меня, не теряй. И прости. Да, прости меня, в тёплый май или холодный ноябрь, кем-нибудь, где-то. * * * Здравствуйте, приветствуем вас, пожалуйста сюда! Пожалуйста, проходите, Или оставайтесь на своих местах, или подвиньтесь, или просто вообще, как хотите. Мы собрались здесь сегодня показать, посмотреть, послушать, помолчать, почтить, Переждать эту одну долгую неудобную минуту, а после дальше уйти жить. Упрямое вчера крепко держит за руку. Но зато завтра будет нами Полностью исписано, плотно прокрашено, задёргано другими для других словами, И нам снова будет привычно некогда помолчать, глаза устало прикрыв, Улавливая в пугающей тишине собственного сбивчивого дыхания мотив... Да, и о нас с вами скажет кто-то когда-нибудь после непременно тоже Много или немного, но обязательно разного и, возможно, даже хорошего... А пока тут из прошлого в позапрошлое лодка плывёт тихо, неспешно, И ей не до нашего бытия, не до наших слов, и уж не до наших мыслей конечно. У неё ведь так мало времени! Так мало, что любой взгляд – непростительная беспечность, Но при всем при том сохранилась небольшая крепкая – из личных архивов – бесконечность. * * * Как остаться на месте, когда из вагона метро жизнь выносит с толпой не на той остановке? Бесполезность фасовки – всё одно, в ту же кучу набросаны дни и года. Ты среди потерпевших – никто. Ты – поломанное решето, ты – забытая ерунда, не удержишь в себе ни крупинки. Эти льдинки как пить – обернуться водой, лишь прибавит погода чуть-чуть до нуля. Позабудь пустоту ноября. Уходи, уходя. Уплывай, улетай в перепачканный радостью май. Оставляй пальцам лёгкость прозрачной снежинки. * * * Счастье – это когда «да». Любимые книги и города. Чистая даль, ласковая вода, Лёгкие дожди и уютные холода. А теперь мы привыкаем хранить себя вне, Жаться по одному к голой стене, Топить любую тревогу в вине, Уступать тёмной зиме. Теперь счастье – это когда «не».
Холст, масло, 100х60 см.; 1989 г.