Поэзия Наталии Юркевич, в основном, о детстве, о воспоминаниях детской поры, что всегда может служить камертоном для понимания того, как изменила нас судьба, куда мы идём и что на жизненном пути потеряли, а что приобрели. Понятно, годы спустя мы отвлеклись от того открытого, чистого, счастливого приятия мира, характерного для ребёнка; что наши способности не только к быстрому освоению языков, но и к открытиям всего нового притупились и с годами лишь тупее и тупее: «Знаешь, кто мы такие? / Варежки – без резинки». В этом всегда найдётся повод для грусти, с невозможностью остановить мгновение, которое прекрасно, с чувством утраты множества лет, которые пролетели и улетели безвозвратно: «Ошибаемся в начале, / Копим опыт, / Только вот потом не знаем, / Что с ним делать». Всё это так, об этом можно постоянно говорить, переходя на повторы и трюизмы, заговаривая себя и время прошедшее. Всё так, не будь у поэта волшебного ключика – поэзии, которая ограждает от профанного и банального, как Пруст ограждал свою комнату от посторонних звуков, обив стены пробкой и сделав своё жилище непроницаемым. Похоже, об этом пишет Юркевич, говоря походя о чём-то другом: «Что нам стоит дом построить / На контрастах? / Дождь загадочный на окнах / Чертит знаки. / От забора до забора – / Мой участок. / И табличка: «Осторожно. / Нет собаки». Пруст, всё своё творчество отдавший воспоминаниям, сотворивший из ушедшего во время детства семитомную эпопею, так и остался величайшей загадкой XX века. И дело, конечно, не только в известном таинственном «феномене Пруста», при котором случайный сенсорный стимул (чаще всего аромат или вкус) мгновенно и очень ярко вызывает давно забытые автобиографические воспоминания, наполненные сильными эмоциями, а в удивительно магнетичном, скорей, герметичном прустовском письме, так и остающемся после прочтения непознанным для читателя. Как наше детство, вспоминаемое и неведомое нами до конца, с бисквитным печеньем «мадлен» или свежей сдобной булочкой из провинциального ларька, купленной по дороге в начальную школу; как позабытый морозный воздух во время радостной перемены, когда ты знал что-то такое, о чём – вдруг – припоминает совсем неизвестный тебе поэт миллионы лет спустя: «Жизнь вцепилась – не отпустит. / Ухватилась, как репей: / Воздух сладкий в Захолустье. / Хочешь – ешь, а хочешь – пей». Не только щемящее чувство потерянной поры и забытых ощущений, а поэтический, вполне прустовский «поиск утраченного времени» – лейтмотив поэтики Юркевич: «Снежинки в небе дружной стаей / Кружат, пока не надоест. <…> У них сейчас минута славы, / Метель, полёты, кутерьма… / А вон и я, вторая справа. / Декабрь. / Двадцатый век. / Зима». Только в таком контексте поиска, текущей в клепсидре с неумолчным звучанием воды, которая истекает во вселенское молчание и в вечно живую память, могут явиться такие строки: «А Она пришла к реке / И ведром зачерпнула Космос. / И домой понесла. / Но в реке немного осталось».
Геннадий Кацов
ПО-РУССКИ В саду растёт И пыжится репей. Прошёлся ветер Чуть заметной дрожью. Не бойся жить. Смелей проснись… и пей. Малейший градус Лучше бездорожья. Нам ничего Не скажут лопухи. У них тоска. Они глядят понуро. Да ведь ты сам Читал им вслух стихи Ещё вчера. С похмелья или сдуру. А там тоски – На двадцать две доски. Любой лопух Не выдержит нагрузки. Так соберись, Махни рукой и скинь, Что накопил, Спокойно и по-русски. Куда бегут Сегодня облака? Да как всегда, – Неведомо, незнамо. Как ни лети, Твоя Земля близка. И виден Дом. И смотрит в небо мама. Но вот сегодня Смотришь в небо ты. И мир большой Вдруг стал предельно узким. Не убежать От этой красоты. А только петь, Как водится, по-русски. И провожать на запад облака. И ждать чего-то нового с востока. А наша жизнь по-своему легка. Лишь иногда по-своему жестока. Так разберись, подумай и отсей Всю мишуру и мусор посторонний. На свете больше нет других Расей, В живой росе И В колокольном звоне… ТАНЕЦ СНЕЖИНОК 1. Они на город налетают, На лес, на всё, что есть окрест. Снежинки в небе дружной стаей Кружат, пока не надоест. Кружат, снижаясь постепенно, То по прямой, то по кривой, И опускаются на сцену, И продолжают танец свой. У них сейчас минута славы, Метель, полёты, кутерьма… А вон и я, вторая справа. Декабрь. Двадцатый век. Зима. 2. Отлично помню этот день. Чуть-чуть корона набекрень. И я растрёпана слегка, Как после ветра облака. Мне папа косы заплетал, Поскольку мама занята. Она лежит в восьмой палате. Там появиться должен братик. И все порхания мои Для них, для них, Для всей семьи. 3. Красота неземная, нездешняя, От земли и до самых небес. А снежинки танцуют по-прежнему, И по-прежнему сказочен лес. Что-то зимнее, плавное, вьюжное, Утешает и дарит покой. Не меняется самое нужное. Этот мир нам и нужен такой. ВАРЕЖКИ Помню: летят снежинки. Выше меня сугробы. Варежки – на резинке, Не потерялись чтобы. Так неудобно бегать В тяжести ста одёжек. В валенках много снега, Он мне мешает тоже. Но я тащусь на горку По ледяной тропинке. Снежной покрылись коркой Варежки на резинке. Зимы теперь другие. Падают с крыши льдинки. Знаешь, кто мы такие? Варежки – без резинки. СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ В ФОНТАНЕ Я не громко. Шепну на ушко Всем, кто близко и слышать может: Полюбите меня лягушкой, Всю такую в зелёной коже, Всю такую – с зелёным взглядом Пучеглазых очей бездонных. Мне от вас ничего не надо. У меня бриллиантов – тонны. Их дают иногда на сдачу, Если мелкой монеты нету. Не ношу. Раздаю и трачу, И транжирю по белу свету. А повсюду несутся визги, Уличающие в обмане: «Это блеск, мишура и брызги! Это солнечный свет в фонтане! Он дешёвый, пустой, поддельный И другим никогда не станет». Всем незрячим скажу отдельно: Это солнечный свет в фонтане!!! И летят золотые мушки. И плывёт золотая пена. Полюбите меня лягушкой. Это сложно. Зато бесценно. ПРОДАЁТСЯ ДАЧА Продается дача. Огород в придачу. А ещё рассветы – Пламенем в окно. Куст сирени справа, Игры и забавы, Маленькое лето, Детское кино. Стоптанные тапки, Грабли, вилы, тяпки, Аромат клубники, Пчёл весёлый рой… Старая скакалка, Ранняя рыбалка И шиповник дикий, Но такой родной. Что вы? Я не плачу. Продается дача. Всё обыкновенно: Розданы долги. Вот и снова лето. Старый домик, где ты? – Крыша, двери, стены… Мамины шаги… ОТ И ДО От забора до забора – Мой участок. И дорожка от крылечка До калитки. Эти вечные «не скоро» «И не часто», Ни привета, ни ответа, Ни открытки. От печали до печали – Два притопа, И распахнутое небо В пятнах белых. Ошибаемся в начале, Копим опыт, Только вот потом не знаем, Что с ним делать. От начала до финала – Путь не длинный, Если быстрыми шагами, Без оглядки. Кто-то грустный и усталый Смотрит в спину, Убеждается, что с нами Всё в порядке. Что нам стоит дом построить На контрастах? Дождь загадочный на окнах Чертит знаки. От забора до забора – Мой участок. И табличка: «Осторожно. Нет собаки». ЗАХОЛУСТЬЕ Нас тут знает каждый кустик, Каждый камень у реки. Потому что в Захолустье Все по-своему близки. Строго рядом – домик к дому, Этажей не больше двух. Вон идёт соседка Тома. Вон в углу сидит Лопух. Дядя Фёдор хлещет пиво, И поэтому живой. А вдоль улицы крапива – Вечный уличный конвой. Ну а как же без конвоя? – С ним как будто веселей. Ночь нагрянет, и завоет Пёс Аркашкин Бармалей. Нет ума – считай калека. Впрочем, если по уму: Лишь бы он не кукарекал. Без него тут есть кому. Тот взлетит легко и гордо На рассвете на забор И такое выдаст «forte», Что созреет помидор, Огурец раскинет плети, И картошка сбросит цвет. Никому поспать не светит. «Просыпайся, старый дед», – Сам себе сказал и вздрогнул. (Разговаривать-то с кем?) И поплёлся дергать свёклу У сарая в холодке. Вроде силы на пределе. Но пошёл – и понеслось. Не валяться же в постели И копить на сердце злость. Жизнь вцепилась – не отпустит. Ухватилась, как репей: Воздух сладкий в Захолустье. Хочешь – ешь, а хочешь – пей. КОСМОС Вертятся мысли В бешеном ритме вальса. Мало им места В теле, заведомо бренном. Трудно представить, Сколько ни напрягайся, Как велика и Как бесконечна Вселенная. Где-то кометы Мчатся, расправив космы, Ходят планеты По кругу, забыв про усталость... А Она пришла к реке И ведром зачерпнула Космос. И домой понесла. Но в реке немного осталось. НИЧЕГО КРОМЕ ТАНЦЕВ Между ними не было ничего кроме танцев, Пламенных танцев и мыслей нон-стоп. Толпа ожидала, когда эти двое расстанутся, И даже луна озадаченно морщила лоб. А публика требует Тайн и загадок, Ей сладок подтекстов Волнующий плен. И тысячи, тысячи Пристальных взглядов Следят за движением Стройных колен, Волшебным мельканием Шёлковых юбок, Внезапным сближением Бархатных тел… Коснулись плеча Обнажённого губы, А шарф встрепенулся И в воздух взлетел. И скрипка вступила, Тревожно и сладко, Готовя красивый И яркий финал. А публика жадно Искала разгадку. Искала. Но правду Никто не узнал. Толпа ожидала, когда эти двое расстанутся, Глаза загорались в надежде узнать что-нибудь. Между ними не было ничего кроме танцев. Но… даже шарф между ними не мог проскользнуть... МОНА ЛИЗА В городе все уснули. Час предрассветный близок. В раме окна бабуля. Явно не Мона Лиза. Что-то увидеть хочет? Или лежать устала? Что она ищет ночью В чёрной дыре квартала? Даже не шелохнётся, Будто и впрямь картина. Ждёт не дождётся солнца? Или встречает сына? Или в стекле оконном Видит, глазам не веря, Образ, такой знакомый, Тот, что давно потерян? Что её душу гложет Ночью слепой, незрячей? Странно... а я ведь тоже В раме окна маячу. РИФМЫ НЕТОЧНЫЕ Разместившись со всеми удобствами Между мирами, Выбрав точку чутьём, в аккурат Между «этим» и «тем», Баба Клава по клавишам звонко Стучит вечерами, Сочиняя стихи в тишине И почти в темноте. Будто черпает что-то тяжёлым Ведром из колодца, Доставая ещё и ещё, Прямо с самого дна. И пока эта ниточка тянется, Кружится, вьётся, Не уйдёт, не устанет По клавишам щёлкать она. Ляжет снег – и пейзаж незатейливый Нежно подправит. Будут ангелы сверху смотреть Сквозь прозрачность стекла И подсказывать рифмы неточные Бабушке Клаве, Добавляя по ковшику света, И горстке тепла. ТАМ, ГДЕ РАНЬШЕ ЖИЛИ МЫ Там, где раньше жили мы От зимы и до зимы И спасались неподъёмным одеялом, Кто-то новый ждёт весны, Все прекрасно влюблены В мир, которого для нас уже не стало. Этот наш уютный мир… Всё зачитано до дыр: Две берёзы под окном и шум трамвая. Дышат ровно и легко Кухня, комната, балкон. И опять… температура нулевая. Где-то бродит кошкин дух. Но не ловят взгляд и слух Всё, что здесь ещё по-прежнему витает. Время. Скорость. Суета. Арифметика проста: Почему-то мы всё чаще вычитаем. Вычитаем этажи, Совершаем виражи, И рискуем, но со временем всё реже. Вот бы с чистого листа. Но квартира занята. Уходите. Здесь не жалуют приезжих. Да мы просто посмотреть, Посмотреть и умереть… В смысле, жить, но никого не беспокоить. Просто, как тут ни крути, Трудно начисто уйти… Легче быть…на всякий случай… под рукою… МОНОЛОГ Покажите паспорт! Если нет – проходите с миром. Простужаюсь часто. В пиджаке расплодились дыры. Золотая грива Растрепалась, висит клоками. Мне уже лениво Лишний раз шевелить руками. От дождя не скрыться. И торчу я, как пень, в засаде. Обнаглели птицы: Не боятся и всюду гадят. И артрит замучил; Плохо слышу и вижу хуже. Мне б уйти из чучел, Да хозяйке я очень нужен. По утрам выходит – И ко мне с неизменной фразой: «Как дела, уродец?» И обоим теплее сразу. Может, где-то лучше, И предложат оклад хороший. Я б ушёл из чучел. Но её…на кого я брошу? АВОСЬКИ Как держится в этой дырявой авоське батон? Наверно, просчитано всё, от объёмов до дыр. Давай не делить наше время на «после» и «до», Давай наблюдать, далеко ли укатится мир: За тихий ручей, за бугор, за ближайший забор? А может, всего лишь, как мяч, залетит под кровать? А мы не гонялись за ним никогда до сих пор. Ты думаешь, нужно сегодня привычки менять? Пока ничего не случилось такого, чтоб жуть… Скорей всего, Жуть заблудилась в дремучем лесу. …Усталые люди подолгу не могут уснуть И светлые мысли в дырявых авоськах несут. МОЙ ЗАСТЕНЧИВЫЙ ГОРОД Мой застенчивый город пьёт кофе горячий на завтрак, Не спеша зажигает вокруг золотые огни. Мой застенчивый город лишён суеты и азарта, И листает, спокойно листает озябшие дни. В нём по-прежнему крепко пульсирует жилка живая, Что-то строится, тянется вверх, непреклонно растёт. По обычному кругу старательно ходят трамваи, Их с пути уже точно никто никогда не собьёт. Потому что любому понятно – куда и откуда, И зачем облака нам всегда оставляют просвет. В парке – Вечный Огонь, сохранённый, казалось бы, чудом, А другого сегодня у нас объяснения нет. Мой застенчивый город на карте не очень заметен. Он не любит свой внутренний мир выставлять напоказ И не ждёт, что опустится с неба счастливый билетик. Город просто живёт, как получится, здесь и сейчас. Что-то снова витает над нами, волнует и зреет, Но привычные плечи несут предназначенный груз. Может, будет весна. Хорошо бы, как можно скорее. Мы забыли её настоящий, особенный вкус. Снится что-то хорошее, давнее, улицам узким, По извечной привычке они никуда не спешат. Мой застенчивый город упрямо болтает по-русски. И «Катюшу» поёт иногда, если просит душа. ПОСЛЕДНЕЕ ОКНО Вечерний город – это домино. Вечерний город – сложный собеседник. Пока горит последнее окно, Я знаю, утро будет не последним. И пусть оно не будет мудреней Всех вечеров, устало обреченных, Пусть замаячит облаком в окне, Дождем прозрачным, медленным и сонным. Пусть обещает что-нибудь потом: Случайный взгляд, нечаянную встречу... Набросил город серое пальто И в нём гуляет утро, день и вечер. А снега нет уже давным-давно. Но он нагрянет, как всегда, внезапно. Пока горит последнее окно, Не так темно. И можно видеть «завтра».
Китайская тушь, бумага A3; 2001 г.