Михаил Фельдман

Если верно то, что к нам из будущего и из прошлого приходят Вестники, которые оставляют некие знаки в своих письменах и указывают на выходы из трудных положений, по-крайней мере, намекают на то, что есть пути из тупика, то в поэтике Михаила Фельдмана такие знаки можно обнаружить: «Золой чернеет кое-где / Лист залежалый. / Весна влачит по борозде / Свои лекала <...> Потом пороемся в вещах, / И вещь найдётся. / Не говори зиме: Прощай, / Она вернётся». Я никак не мог понять, что же мне напоминают эти философские сентенции в стихах, едва намеченные контуры вселенских масштабов с динамично меняющейся системой координат, пока не наткнулся на следующие строки: «Я даже не свидетель / Твоей судьбы морских узлов и петель». Разумеется, это мир метаметафоры поэта и литературоведа Константина Александровича Кедрова, который был им предложен для описания поэзии «метаметафористов» («метареалистов» по определению культуролога Михаила Эпштейна) Алексея Парщикова, Ивана Жданова, Александра Еременко в конце 1970-х, и детально разработан в теории Кедрова «ИНСАЙДАУТ». Вот как описывает Кедров это ключевое в метаметафоре понятие: «"ИНСАЙДАУТ" – новое ощущение мира, при котором весь космос является лишь частью человека, а понятия "внутреннее" и "внешнее" исчезают, подобно "верху" и "низу" в невесомости. И если в "Альмагесте" Птолемея весь мир вращался вокруг Земли, то в "Новом Альмагесте" сам человек становится не только тем центром, вокруг которого вращается этот мир, но и самим миром во всей его необъятности, вмещая его в себя. Человек – это изнанка неба / Небо – это изнанка человека.» У Михаила Фельдмана нечто подобное звучит так: «Круги, увеличиваясь, приобретают размеры / Неприличного для масштаба реки чувства меры. / И Вселенная растворяется вслед за вспорхнувшей птицей, / Неуютно нашедшей себя за её границей». Нельзя не обратить внимание на единство высокой просодии и звучащих вышними обертонами аллитераций в строках, которые свидетельствуют о немыслимом, неслышимом, невидимом, расширяющем сферу понимания, зрения и слуха: «Круги на воде, расширяясь, рисуют систему мира / Коперника, Кеплера, Галилея, местного крокодила, / Выглядывающего из глубин отводного канала / Не Солнце в центре Вселенной, но красного кардинала. // Во флоридских протоках теченье меняется дважды / В день, сводя с ума законопослушных рыб и граждан. / Закон гравитации, как оказалось, не имеет значенья – / Для течения важен только процесс теченья». Это то самое теченье, в которое нельзя ступить дважды: и по причине того, что вода во второй раз будет другая, да и сам ты в следующий раз будешь другим, не повторишься для воды ни в коем случае: «Здесь утро вечера темней. / Не видя солнца в круглых сутках, / Стволы лишаются рассудка, / Не находя своих теней, // И бредит криком тишина, / Поленья молят о сожженье, / И просит боли разрешенья / Уже зачатая весна. <…> Вдаль уходящие видны / Дорога с белой поволокой / И чёрный силуэт пророка, / Не оставляющий следы». Вселенная и есть мы, каждый из нас и есть пророк, всякий из нас есть ангел – и наоборот, наизнанку, когда мы, благодаря поэтическому в нас, ощущаем себя вровень с Универсумом, не меньше познавшего будущее пророка, не больше дьявола в том ангельском, которое пребывает в каждом из нас: «Спят ещё гондолы, кисти, струны, / Спят святые в нишах на церквах. / Мы ворвемся на простор лагуны / Сквозь ночную пену на губах». Видимо, здесь нельзя не помянуть легендарную цитату от Григория Померанца: «Дьявол начинается с пены на губах ангела...» Инсайдаут в текстах Михаила Фельдмана и об этом: «Легче жить молча смеясь, ненавидя, любя, / Вяло искать, в темноте потерявши, себя, / Жизнь умерщвлять, что ворует в потёмках года, / И любоваться, как гибнут с тобой города».

Геннадий Кацов