Основное послевкусие, ощущение от стихотворений Юрия Берга, как и при всякой редкой встрече с кольцевой композицией текста, поэтическими рефренами; ритмически, в размере октавы, анафор, выстраивающих риторику поэта – это ритуальная составляющая берговской поэтики. Метрическая структура захватывает целиком и от неё никуда не деться, да и нет такого желания: «Сентябрьским, насквозь промокшим днём, / под шёпот капель, падающих с неба, / сквозь облака глядит светило слепо, / сентябрьским насквозь промокшим днём, / когда душа не просит больше хлеба, / строчит стихи, купаясь под дождём, / сентябрьским насквозь промокшим днём, / под шёпот капель, падающих с неба». Здесь очевиден и мнемонический момент, поэтому вызубренная наизусть, либо из раскрытого священного томика в руке, эта речь через молящегося/поэта является миру и не единожды себя повторяет, будто в зеркальных отражениях. Таким образом она закрепляется в реальности, в общей памяти, спасая себя от мгновенного исчезновения. Речь осваивает координату времени, создавая тем самым неиссякаемый всеохватывающий ритм: «Монолог поэта», «Когда горят кресты на куполах», «Любовь – последняя надежда» Юрия Берга подчеркивают немаловажную функцию повторов. Запоминающиеся словосочетания с целью придать им законченность формулы, преодолеть энтропию, не дав исчезнуть информации, подобны «облачной» технологии icloud, которая реализует ахматовскую надежду на то, что «Бог хранит всё». Молитвенность поэтической просодии (анафорический, к тому же, пастиш к хрестоматийному тексту Бродского о пилигримах: «Мимо полей и фабрик, / мимо ненужных всех, / мимо газетных рубрик, / мимо этих и тех...» – с центонной оконцовкой из масскульта – «Мимо плывут столетья, / спят подо льдом моря...») напоминает о том, что эти стихи, как и должно молитвам, построены по типу хиазма: оканчиваются той же идеей, которой и начинались. Однако, репетитивные структуры могут стать поэтическими лишь в неслучайном контексте, когда смысловая часть стихотворения утрачивает свою дидактическую функцию, нарратив логического повествования, а сам текст становится, как писал И. Бродский в предисловии к книге Е. Рейна, «помесью бормотания и высокой риторики». Там же, кстати, отмечается, что «мысль о мире <…> центробежна. То же самое относится к языку вообще, к любому слову, употреблённому минимум дважды: значение его расширяется». В русской современной поэзии это феномен, на мой взгляд, когда нечто от мольбы и молитвы, даже так – некое навязчивое наговаривание себе под нос создаёт рефлексирующий, сам на себе замыкающийся текст, в котором рефрен намекает на игру высших сил, космического разума, искусственного интеллекта, в конце концов. Есть в этом нечто демоническое, мистическое, мифопоэтическое, уж точно не от мира сего (от юдоли земной?), не только и не столько для чтения, а для причастия, покаяния, вечности: «О, как таинственна вечерняя земля, / когда туманы стелются густые, / и души над болотами гнилыми / летят, как птицы, в дальние края».
Геннадий Кацов
