«Я слушала “Инверно” Де Андре» – одна эта строка из стихотворения Александры Скребковой-Тирелли, проживающей в Италии почти четверть века, стала для меня ключом к прочтению её поэтической подборки в этом выпуске журнала. В текстах Скребковой-Тирелли меня не покидала характерная мелодика синкопически-джазовых композиций итальянца (и это при том, что Де Андре можно условно говоря назвать «итальянским Высоцким» – не по вокальному тембру, а по эпическому масштабу, высокому поэтическому голосу, популярности и метафорическому прочтению современных реалий. Гениальный бард, большой поэт, мудрец, анархист, наш современник генуэзец Фабрицио Де Андре свою жизнь посвятил музыке и поэзии – и о нём, ушедшем в мир иной в 58 лет, в 1999 году, уж точно можно бы сказать словами другого поэта, влюблённого в Италию, в её венецианский миф: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я...»
Для человека, покинувшего РФ почти четверть века и столько же проживающего в Италии, вполне ожидаемо в поэтическом тексте встреча с Блоком (вспомним его итальянские мотивы); дихотомия, вроде «Дочь не Рима – степного раздолья»; безусловно, «Дантова могила», «Над Равенной петухи», посвящением Бродскому в осенней Венеции (для творчества Бродского ожидаема, напротив, Венеция зимняя) – это всё своя Италия, как однозначно она своя в строках «Запах трассы, земли и Ночино» («Ночино» – марка итальянского ликёра из грецких орехов). Но в эту Италию Скребковой-Тирелли, словно в планетарного масштаба текстах Де Андре, умещается вся земная география и мировая культура со всеобщей историей – родная далёкая Уфа, и «рай Гумилёва», в котором «играет зурна», и «Два школьных друга – Ленский и Онегин», и остров Роти – заповедный индонезийский, с разделением/артикуляцией двусложного имени собственного на две соседние строки. Это любопытный приём, не столько визуальный, сколько заставляющий читателя акцентуировать, проговаривать части букваря/речи про себя, встречается у Скребковой-Тирелли с разноударной рифмой в итоге: «судьба – не/ба», «уйти – Ро/ти», «молоком – об/ла/ком». И уже за этими, разбитыми на такты, музыкальными синкопическими рифмами, как должное обнаружишь сказочный Сезам с драгоценными силлабами: «Чтоб платили золотыми / За позорные грехи», «И зима, это тоже причина, / Почему мы однажды умрём», «А выстрелишь – в петлице цикламен / Распустится на сутки или двое», «Зима, зима – невеста смельчака, / Последняя картинка на сетчатке». «Так тихо, словно ангел пролетел / Сквозь комнаты обугленной квартиры». У меня складывается устойчивое ощущение, что вот так же своей метафорикой, неожиданным прочтением времени настоящего Де Андре и завораживает итальянцев, переводя свои тексты еще и в музыкальный ряд. Кстати, на тексты Скребковой-Тирелли написана музыка и они стали песнями, правда, она их, в отличие от итальянского барда, сама на записях не исполняет. С другой стороны, под гитарный перебор эти стихотворения можно читать речитативом, отрешённо и не спеша:
Дочь реки, победившей фенола Ядовитую сущность в себе! Там созвездий густая гранола Над твоею плыла колыбе Колыбелью. Там падали листья На портфель. И бежала судьба Вдоль железной дороги по-лисьи, По границе земли и не ба.
Геннадий Кацов
В РАЮ ГУМИЛЁВА 1. Это осень в крови, это осень в крови, Это ветер свистит: не сорви, не сорви Головы, ни платка, ни рубахи. Эта осень в трактире пьяна и смурна, А в раю Гумилёва играет зурна Всем сошедшим с подмостков и плахи. Это осень в степи, это осень в снегу, Колыбельную мать напевала врагу, Закрывала озябшие ноги. Там ночник, или это не гаснет луна? И такая вокруг тишина и зурна, Тополя, как славянские боги. 2. Белой церковки хрупкие плечи Обнажились до кирпичей. Это церковь Ивана Предтечи И его же, Иванов, ручей. Земляники – на десять подолов, Богородской травы и хвоща. Говорили – наследство под домом, А разрыли – сухарь и праща. А разрыли – и хочется плакать: Силикаты, пустая руда. Если сердце не осмий, то мякоть, А размягшим не нужно сюда. Покурить за простынкой из снега, Покачать колыбель и уйти Северянам – за речку Онегу, Эмигрантам за остров Ро ти. 3. INDULGENTIA/ ИЗ РАВЕННСКОГО ЦИКЛА Это Дантова могила – Плющ, красивые слова. Выше, плотники, стропила, Чтоб кружилась голова. Чтоб пропели по-латыни Над Равенной петухи, Чтоб платили золотыми За позорные грехи. Чтобы знать, что это точно, Точно будем прощены! Чтобы крест стоял, не точка На надгробьях прощелыг. 4. Зимний дождь – как решётка на окнах Кельи, бара, простого жилья. Юг, мой юг, загрустив и промокнув, Разжигает камин и кальян. Запах трассы, земли и Ночино, Танец аиста над пустырём. И зима, это тоже причина, Почему мы однажды умрём. Со стаканчиком снега и крови Вперемешку у сомкнутых губ. Синий лес, колокольни и кровли, Позвоночники вышек и труб. 5. ET HOC EST MEUM DELECTU / И ЭТО МОЙ ОСОЗНАННЫЙ ВЫБОР У каждого в колоде города Бубновой масти – юности и неги. Вкусна, как вермут, талая вода. Два школьных друга – Ленский и Онегин На дядюшкиной даче. Пастила Из кислых яблок сохнет на балконе. Не чёрный воронок, а «Кадиллак» У речки припаркует подполковник. Он ждёт чего-то. В мире госизмен Гербарием становится живое. А выстрелишь – в петлице цикламен Распустится на сутки или двое. 6. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СОНЕТ Как будто вновь родился Блок, И снег пошёл, и таял вволю. И жизнь одна – к другой пролог, Круиз по северному полю. Вот в снежной пеночке карниз, Вот солнца алая монета. Мой северный жестокий бриз, Прощанье в форме не-сонета. Прощай, оружие, прощай! Прощай и ты, что безоружен. С подкладки божьего плаща Сорви любую из жемчужин. Сорвите все, и будет Рождество. Останется одна звезда – Его. 7. Ходит солнце по синему блюдцу, По тончайшему блюдцу небес. Говорят, ты захочешь вернуться В твой берёзово-ягодный лес. Вот зацепится платье за колья Вертограда, споткнёшься тогда! Дочь не Рима – степного раздолья, Городков из зелёного льда. Дочь реки, победившей фенола Ядовитую сущность в себе! Там созвездий густая гранола Над твоею плыла колыбе Колыбелью. Там падали листья На портфель. И бежала судьба Вдоль железной дороги по-лисьи, По границе земли и не ба. 8. ИЗ УРАЛЬСКОГО ЦИКЛА Это щёточка елей вдали за рекой, Это памятник с вскинутой в небо рукой, Это снежный кирпич на карнизе. Это купленный предками вечный покой, И уральский поэт с рассечённой щекой, Ледяные драконы Кхалиси. Этот снег как из прачечной – чуть голубой, Это парень убогий в «Пельменной» с губой, Перепачканной красной сметаной. Это сказочный джинн над фабричной трубой, Это катышки вербы и вечный прибой Остановки, дымящей Montaной. 9. ПЕСНЬ ХОЛОДА Я слушала «Инверно» Де Андре, И мир вступал в отчаянную зиму. За окнами миланских кабаре Малиновое солнце тянут к Риму Упряжки запоздалых журавлей, Выходит ветер в парки с саксофоном. И серебрится скарабей-Харлей, Оставленный у бара под плафоном Ажурным городского фонаря. Дым фабрик оседает по предместьям. И осень, завершая свой обряд, Вручает мир рождественской Невесте – Зиме. Как холодна её рука В капроновой искрящейся перчатке! Зима, зима – невеста смельчака, Последняя картинка на сетчатке. 10. ОНА СОЖРЁТ ТЕБЯ, КРОШКА / ПОДРАЖАЯ БУКОВСКИ Она сожрёт тебя, крошка, Эта чёртова литература. Она спряталась между истёртых Клавиш твоей винтажной печатной машинки. Нечего было рыться в магазине старьёвщика! Что ты ещё могла там найти? Кроме пыли, чужих страданий, проданного с молотка фарфора? Если бы ты любила блюз, Точнее родилась в стране, где его понимают, То купила бы винил и слушала на досуге. И ничего бы не случилось! Но ты выбрала печатную машинку И теперь сидишь в мансарде В какой-то странной компании оборванцев – Незаконченных строчек, сонетов в лавровых веночках, ещё верлибров, несвойственных русскому языку. Эти оборванцы давно бы прикончили тебя. Однако боятся, что ты сделаешь первый шаг – Допишешь и поставишь жирную точку Под их трепещущем сердцем. Поэтому они не шевелятся. Тише мышек, тише осеннего листка, прилипшего к окошку на крыше. Тише запавшей намертво клавиши. Сидите тихо, но не оставляйте меня, оборванцы, не оставляйте меня Одну. 11. ЛЁГКОЕ ПОДРАЖАНИЕ РЕМБО Дым от сигары – добродушный джинн, Он исполняет скромные желанья: Вот берег, на котором мы лежим, Вот агнец слишком жалкий для закланья На травке у горячего сосца. И смотрит мать глазами с поволокой. Тростник склонился – видит близнеца В воде озёрной, чистой и высокой. Голубоватой утренней луной Подсвечены небесные пределы. И то, что называем мы страной, Замолкло, а потом обледенело. Весна уснула. Снится ей метель, Заснеженные каски и мортиры. Так тихо, словно ангел пролетел Сквозь комнаты обугленной квартиры. 12. Вот в наше время был базар в Уфе! Записано в какой-нибудь графе, Какой уж не припомню: я своя. Здесь всё моё: и острые края У наста на сугробах, и углы В подъездах, и окошечки из мглы Январской на высоком этаже, И оползни на каждом гараже. Куда ни глянь – снега, снега, снега. Автобусом отрезана нога У тёти Веры – страшно, хоть кричи! Зеленоватым воском от свечи Закапано запястье – я терплю. Как Джо Дассен надрывное Salut И c’est ancore moi произнесу И не замёрзну неженкой в лесу Уральском. Я – снегурочка. Весной, Чтоб сжечь меня, гоняются за мной. Останется ли что-то от меня? Октябрьский дождь Неполные Три дня. 13. А в Риме осень. В Риме осень есть! Для демонстрантов, школьников, прелатов. Восход в тумане яростен и матов, Холодный ветер – маленькая месть За август снисходительный к тебе. <Он старый друг, что видел твой упадок>. И ладанка с груди да на хребет Перевернулась. Привкус жизни сладок И горек, как лакричный стебелёк, Подаренный со сдачей в тёмном баре. Ты Чарльзом Бейтсом юным в полночь лёг, Проснулся Карамазовым в кошмаре. Октябрь – самый гиблый вариант Для слабаков, поэтов и бродяжек. Октябрь – это личный мрачный Дант, В пурпурное и золото наряжен. Октябрь отпускает вожаков И стаю их. А прочим нет спасенья. О, как же недостаточно стихов Для смерти, для любви, для воскресенья. 14. ИЗ ЭМИГРАНТСКОГО ЦИКЛА Адриатика – чаша с абсентом, Дюны смяты, как скатерть. Слова С неизбежным славянским акцентом. Vita. Morte. Дурная глава Неоконченной пьесы с оркестром: Если джаз – то какой-то блатной. О стране говорили с кокетством, Как о девочке всем не родной. Хороша, но немножко чужая, Как миндальное деревце. Но Мы родных здесь девчонок рожали И кричали совсем, как в кино. И потом, подойдя к колыбели Тихо, тихо, чтоб сна не отнять, Превращались в высокие ели, Что в озёрную смотрятся гладь. Адриатика, morte и vita, Дым, кампари, мозаичный крест. О, Мадонна, прозрачная Литта, Я всё та же, я плачу, Я – есть. 15. NON ANCORA / ЕЩЁ НЕ ПОРА А улица – она всегда одна, Её душа прохожим не видна, Душа её припрятана в сирени. На карточке – ребёнок, два щенка, Кайма судьбы такая, как река, С притоками твоих стихотворений. Кайма, кайма – серебряная нить, Строка – молитва, не проговорить, Не опустившись прежде на колени. Ещё глоток полыни с молоком, Но ты закрыт от смерти Об ла ком На раскалённой августом Арене. 16. «Будешь гулять одна» И.Б. Это осень, она не оставит выбора, Это площадь, она состоит из выбоин, Из фигур в плащах и шляпах, почти без лиц. За пределами площади – только ряды больниц. Принимающих всех без родины, паспорта, без купюр. У судьи и доктора вечно кривой прищур, А у бармена шейный платочек и «всё пройдёт» И буфет с лекарствами. Будешь «Ночной полёт» Перечитывать, будешь гулять один, Вспоминай меня первоклассницей, до смотрин. Вспоминай меня только осенью: липы, скамья, мечеть. Журавли её чуть касаются клином Из двух мечей.
Бумага, акрил, гелиевые ручки, 30х23 см.