-- В поле зрения «Эмигрантской лиры»

Автор публикации
Даниил Чкония ( Германия )
№ 3 (39)/ 2022

Личный выбор Андрея Грицмана

Рецензия на книгу Андрея Грицмана «Личный выбор»

 

Андрей Грицман. Личный выбор. Избранные стихотворения. – Ставрополь: Ставролит, 2020. – 84 с.

 

Эту аннотацию писал сам автор, как прямое обращение к читателю:

 

«Личный выбор» – это сборник избранных стихотворений, составленный по любезному приглашению издательства «Ставролит». Это тот замечательный случай, когда автору дана свобода выбора. Знаете, у каждого сочиняющего есть свои собственные любимые вещи, или имеющие особое значение. И это не любовь к себе дорогому, а к стихам. Стихи ведь, когда вылетают, живут сами по себе, своей непредсказуемой птичьей жизнью. Так и у меня, есть много стихов других поэтов, живущих и ушедших, которые я люблю особо, лично. А является ли эта любовь к своим стихам объективной или нет, судить читателю, который, может быть, и найдет что-то своё в этом сборнике.

 

Такое обращение, с которым согласятся многие поэты, уже не может не вызвать доверие читателя к поэту. И в этом весь поэтический характер Грицмана – он доверяет своему читателю, он открыт и, значит, не защищён от постороннего взгляда. Происходит это потому, что Грицман – прирождённый лирический поэт. Тут не то, что ветер с Гудзона (так называется поэма автора, включённая в его книгу), а ветры со всех сторон норовят сбить с ног поэта. Но А. Грицман прочно держится на ногах. Тем удивительней, что этот крупный, вельможный на вид человек, обладает нежным, как положено лирику, сердцем. Вот и претерпевает он в жизни разные ситуации, требующие работы поэтовой души. Этакий Пьер Безухов. Только с огромной силой и стойкостью всё той же души:

 

Так остаешься один средь них.

Слышен сквозь сон приглушенный их смех.

Женщины выходят за хлебом и молоком.

А попадешься живьем – то волоком, то кивком.

Побудешь, пока вахта кончится, – и домой.

 

Дома тихо, только сопит домовой.

Кормишь его баснями о любви.

Только не верит он, бьет костяной ногой,

говорит: пропадали и не такие лбы.

 

Ну ладно, хоть ты-то мог бы меня простить.

А то непонятно, как дальше мне жить-тужить.

Собирать ли мне впрок пожитки, солить грибы

и по сусекам свечи гасить, где жили мы?

 

Да ладно, говорит он: коли так – живи.

Что ж с тобой делать, в последний раз

предупреждаю: с ними глаз да глаз,

ошибки твои, словно шрамы, живут в тебе…

 

Грицман делится с нами своими переживаниями, не скрывая боли. И мы ощущаем эту боль, как собственную, удивляясь тому, как достоверно передаёт поэт свои чувства:

 

Я читал Чехова у постели матери в больнице для

престарелых.

Короткие рассказы. Поздний свет несмелый

сочился сквозь окно – рама стояла на томике

Куприна.

На крики болезных семенили медсёстры, филиппинки,

цветные.

Места нагорные висели в закате, ей недоступном.

Была весна.

 

Я дочитал, проверил растворы, тронул мел лба

и вышел, размышляя о том, что время течет для нас

по-разному.

Для меня неделя, для нее – минута, месяц ли,

годы,

и бормотанье, слов предтеча, становится также

праязыком

другого молчания. Что еще вспомнить? В такие

погоды

 

Слово «тоска» неизбежно проникает в стихи лириков любого масштаба. Видимо, для пишущего стихи человека есть свои объяснения этого факта. Но Грицман и здесь держит свою интонацию и свой хорошо узнаваемый иронический посыл, в котором присутствует и свойственная ему самоирония:

 

Мне хотелось узнать, почем треска,

И хотелось узнать, почему тоска.

А в ушах гудит: «Говорит Москва,

И в судьбе твоей не видать ни зги».

Так в тумане невидим нам мыс Трески.

 

Мне хотелось узнать, почем коньяк,

А внутренний голос говорит: «Дурак,

Пей коньяк, водяру ли, « Абсолют»,

вечерами, по барам ли, поутру,

все равно превратишься потом в золу».

 

Поэт не только увлекает нас в укромные уголки своего бытия, но и пишет прекрасные короткие рассказы. Он известный эссеист, блестяще владеющий этим жанром. Но если вдуматься в его метафоры, в ритмику, в звуковые эффекты – перед нами не проза, а настоящие стихи в прозе – такова его эссеистика.

Достаточно взглянуть на его – под названием «Вместо предисловия» – размышления о природе собственного творческого и житейского опыта в Америке. Вся стилистика, вся музыкальная основа его текста, все приёмы поэтического письма, представляют собой поэзию с кристаллами родниковой воды:

 

 Меня иногда спрашивают – где же он, твой дом? Конечно, родина – это Москва. Никому свои детство и юность не отдашь…

Но дом образовался, в конце концов, и здесь, в Америке, и подобно стране под названием «Москва», мы обрели новый, которым является страна «Нью-Йорк», где тоже «каждый камень знает». Здесь выросли дети, вспыхивала любовь и настаивалась горечь. В двух километрах от места, где я сейчас пишу эти строки, покоится прах моей матери – в зелёном холме американского кладбища, больше похожего на ухоженный парк, в отличие от старых российских кладбищ, напоминающих мелколесье, мелкие садовые участки и заросшие дачные малинники. Когда-то я писал, что получаешь право на землю, когда в неё ложатся твои близкие…

(…) Поэзия, прежде всего, – отражение судьбы, исповедь, или, если хотите, глоссолалия души, попытка понять философию, созданным самим собой, инструментом сенсорного, метафорического познания, через улавливание подспудного ритма, как внутреннего, так и окружающей жизни. Улавливание этого ритма, этой периодичности, видимо, и является эмпирическим, субъективным поиском связи со Всевышним…

 

Вот ритмы из поэмы «Ветер с Гудзона»

 

Ветер в долине Гудзона. Стремительный конус –

вектор погоды, летящий на север, к Канаде.

Там горизонт арктический мертвенно светел,

и истекает за льдами явление жизни бесследно.

 

Не нужно ни спорить теперь, ни влюбляться, ни ждать спозаранку

последних известий. Вести с неволи дойдут сами собой своевременно,

радио выключи — нету прощанья, лишь ветер-подранок

тучи несет с океана на странные страны.

 

Тридцать почти, почти тридцать летучих, прекрасных, тяжелых и предпоследних –

волоком, по золотому ландшафту заката столетья.

Время пришло теперь память проветрить,

выйти вчистую на волю, на мартовский ветер.

 

Я полюбил эту резкую кромку дороги, стекло лобовое, лобную кость горизонта

и день без остатка. Лобное место осталось на площади третьего срока,

парусник перистый, легкий, летит до Сорренто.

 

Андрей Грицман – мастер поэтического слова, и нам остаётся поблагодарить поэта за искренность, за открытость, за то, что, как настоящий художник, он поделился с нами своим мировосприятием.