-- В поле зрения «Эмигрантской лиры»

Автор публикации
Дмитрий Гаранин ( Германия ),  ( США )
№ 4 (44)/ 2023

Языком охлоса

О книге Владимира Гандельсмана «Смерть языка»

 

Владимир Гандельсман. Смерть языка. – СПб, Порядок слов, 2022. – 48 с., ил.

Тоненькая книга Владимира Гандельсмана «Смерть языка» (2022, Порядок слов, СПб) издана по-дизайнерски, белым на чёрном фоне с иллюстрациями, использующими как графику, так и фотографии времён Первой мировой войны. Шрифт чуть мелковат, в угоду дизайну, но с хорошим светом читать можно. Такие изобретательно оформленные книги – аргумент в пользу книги как бумажного продукта, теснимого электронными изданиями.

Содержание – поэма или цикл из 13 главок-стихотворений на тему Первой мировой войны, революции и зверств красных. Книга написана языком охлоса – недочеловеков, окончательно озверевающих на войне и в последующей смуте. Гремучая смесь языка низов того времени, большевистских канцеляризмов и бессмысленных выкриков (курлы-мурлы и т.д.), когда язык уже отмирает. Герой книги Ванёк из деревни отправляется на войну, там чудом выживает и озверевает, возвращается делать революцию, становится чекистом и совершает убийства. Название «Смерть языка» имеет и другое значение: «языка» допрашивают, затем расстреливают.

Текст очень сильный, пробирает до дрожи. Вот мать, ожидающая в деревне сына-Ванька с войны:

…ночь хоть выколи, тенью
за окном кто, не сын ли,
дума в стену упёртая, в стену,
на войне следы его простыли,

а придёт ли по своему следу
обратно, мается мать, слепо
смотрит в глаза лету,
служит молебны, молебны,…

(Тут в порядке критики следует заметить, что дизайнеры выбрали фотографию женщины в окне, но не избы, а богатого городского дома, декорированного гранитом). Вот вполне душераздирающая сцена с Первой мировой:

Как дырявил металл
землю, кромсал-кривил,
я на четвереньки встал
и по-зверьи выл,

память выбило вон,
только вижу – рука летит,
а за нею стон
из грудной клети,

а во рву глаза лежат,
а в реке башка плывёт,
жди, когда размозжат
сам небесный свод…

Среди смертоубийства герой подкрепляет свою психику сентиментальным самовнушением:

А ведь если «горюшко»
не скажу, нежно так,
или «цветик», «зорюшка»,
не засну никак.

Здесь у читателя может даже зародиться симпатия к бедному Ваньку... Но торопиться с сочувствием не следует...

Поворотное событие в этом сюжете – секс-акт героя со статуей святой девы у церкви, сбитой снарядом и притащенной им в землянку. Конечно, на войне сознание может помутиться и произойти может всякое. Но именно эта святая дева окормляет Ванька духовно и наполняет его огромной разрушительной силой:

…обнял я Деву,
целовал её в грудь,
как грудным молоком она
меня наставляла на путь
правоты закона,

вспаивала всем телом,
я ж ей жизни подлости
клялся выявить
в общем и целом,
целиком и полностью,…

Здесь глубокий и мрачный символизм – идеология большевизма уж очень много заимствует у христианства в том, что касается справедливости. И справедливость эта карательная:

…из огня да в пóлымя
вошёл голым я,
те, что были полыми,
люди с волчьими оскалами,
стали гегемонами, скалами,

распни исчадие
ада! – клянут их, но прочно
дело, бо твоё зачатие,
революция, непорочно,…

И далее по карьерной лестнице:

…шкалики, мерзавчики,
четверти, бутылки,
Ванька главный в Губчека,
подставляй затылки.

Автор останавливается в полшаге от того, чтобы сделать своего героя новым Иисусом Христом. Но, тем не менее, Ванёк вырос духовно, полон великих идей и употребляет церковную семантику наряду с канцеляризмами. Новая работа Ванька сурова и не знает пощады:

Трёхэтажный особняк ЧК
да крысиный подвал,
там рука не дрожит, рука
бьёт врага наповал.

Как на первом этаже ЧК
всё шныряет допрос –
в два испуганных-то зрачка
два впиваются вроде ос…

Под нож революции попадает и возлюбленная Ванька, во время его отсутствия крутившая шашни с другим:

«Ты, Марьюшка, проси прощения,
на коленях проси,
бо носишь в утробе плод согрешения
с врагом, быв с ним в половой связи.
Вы как с Тимофеем слились
по этому делу,
его орган послал буржуазную слизь
твоему таким образом телу».

За уничтожением обоих следует безумная пляска победителей-гегемонов, в распадающемся русском языке которых прорастает тюркское:

Угнетательскую,
           халяши́-мардáш,
                     времянку –
в корне,
           халяши́-мардáш,
                     снести, на смычку курс,
на рабочего курс и крестьянку,
на ударный труд,
           камчáт-тамгачáт,
                     мотай на ус,
на ударный труд,
                     мотай на ус.

                               Арлык-кулдык
                               эх-да
                               курлык-мурлык!

Напрашивается сравнение этой книги с поэмой Александра Блока «Двенадцать», написанной примерно сто лет назад и включённой в школьную программу по литературе в СССР. Признаюсь, что я не большой поклонник блоковского произведения – мне никогда не нравились романтизация взявших власть криминальных элементов и антиинтеллектуализм:

А это кто? — Длинные волосы
    И говорит вполголоса:
        — Предатели!
        — Погибла Россия!
    Должно быть, писатель —
        Вития...

В поэме же Гандельсмана совсем другой взгляд на те же события, который мне гораздо ближе. Если у Блока в конце появляется идущий впереди мародёров Иисус Христос как символ справедливого передела мира, пусть даже и с «перегибами», то статуя святой девы у Гандельсмана – это инфернальное зло в обличие добра и под маской религии, что есть далеко идущая, оригинальная авторская идея. Можно теоретизировать о том, что сбитая снарядом, опозоренная «святая дева» – это символ изнасилованной России, хтонь восстающая и зовущая к отмщению без пощады.